Они зашли в кафе, к ним подошла разомлевшая от жары официантка, Волков сделал заказ и попросил холодного пива. Он не знал пристрастий генерала и решил для начала ограничится этим демократическим напитком. Официантка принесла пиво, Волков разлил его по бокалам.
— Скажу честно, Александр Васильевич, прежде чем позвонить вам, я расспросил тех, кто знал вас по прежней службе, — с еле заметной улыбкой наблюдая за полковником, сказал Рохлин.
— Признаюсь, я тоже, когда узнал о вашем назначении к нам, ознакомился с информацией о вас, — ответил Волков.
— Я рад, что наше знакомство началось с откровенности. Думаю, и в дальнейшем между нами не должно быть недомолвок. А теперь введите меня в курс дела, — сказал Рохлин.
— Ситуация здесь непростая, — медленно начал Волков. — Корпус только что выведен из Германии. Ваш предшественник хотел сократить численность корпуса до пятисот человек. Как он говорил, меньше людей — меньше проблем, а этим всегда можно оправдать любые провалы в боевой подготовке. Люди с полной неопределённостью перспектив, в подвешенном состоянии то ли будут служить, то ли будут уволены, поэтому полное безразличие к службе. — Губернатор у нас отличный мужик, такой хитромудрый казак, с ним можно решать проблемы. А с мэром вы вряд ли встретитесь быстро, он редко бывает в городе, только на планерки приезжает. Ну, вы скоро сами увидите…
— Казак, говорите… А вообще-то казаки здесь есть или так, ностальгия по былому?
— Не только ностальгия. Край-то казачий…
— Картина ясна, — Рохлин встал. — Впрочем, другого я не ожидал. Ну что ж, придется, Александр Васильевич, нам за дело браться. Завтра соберем офицеров, послушаем, что думают они.
На другой день рано утром в здании штаба корпуса, в коридоре, перед большим залом совещаний, собрались офицеры.
— Ну что, дождались? — шелестело в толпе. — Говорят, ещё тот самодур приехал. Этот ни себе, не нам жить не даст.
— И не таких видали, — прикрыв рот ладонью, зевая, сказал заместитель командира дивизии по воспитательной работе полковник Виктор Скопенко. — Чему научила меня служба в армии? Если ты хочешь сделать что-либо плохо, на это уйдет не меньше труда, чем, если бы ты хотел сделать что-то хорошо. Найдем подходы и к Рохлину. В конечном итоге, он тоже человек. Да и последнее слово за нами.
— У военного человека есть только одна возможность оставить за собой последнее слово: пожирая глазами сказать своему начальнику «Будет исполнено», — хмуро сказал черноволосый невысокого роста капитан.
— В крайнем случае, можете написать рапорт.
— И идти подметать улицы?
— Ну, сейчас не советское время. Можно заняться бизнесом, — сказал начальник связи корпуса Кузнецов.
— Это каким же бизнесом? — воскликнул капитан. — Что, у нас есть магазины, предприятия? Или быть может еще какая-то собственность? Или деньги? А ну, давайте пошарим по карманам. Кроме жены, детей, казенной формы, да побитого чемодана — ничего.
— Наедаться от пуза тоже вредно, — сказал капитан Рафиков. — Голодный хищник более внимателен и лучше контролирует обстановку.
Переговариваясь, офицеры заняли свои места в зале штаба корпуса. Вошел Рохлин. По команде начальника штаба Киселева все встали. Киселев доложил генералу, что все свободные от службы офицеры корпуса собраны. Большими синими глазами Рохлин оглядел зал. Он знал: от первых слов зависит очень многое. Здесь, именно сейчас нельзя сорваться, взять неверный тон. Действительно, положение в корпусе оказалось гораздо хуже, чем он предполагал. За то время, пока он учился в Академии, многое изменилось в армии. И не в лучшую сторону. У людей пропала уверенность в том, что люди в армейской форме нужны обществу, стране. И, как следствие, упала дисциплина и исполнительность. Рохлин понимал, сейчас главное — перебороть апатию, неуверенность людей в завтрашнем дне. Но как это сделать? Для них президент, министр обороны, командующий округом — понятия отвлеченные. Здесь он, Рохлин — власть исполнительная, законодательная и судебная в одном лице. Это генерал хорошо знал и понимал. А коли так, то надо с офицерами говорить прямо и открыто.
— Товарищи офицеры! Как говорят, новая метла по-новому метет, — твердым голосом начал Рохлин. — Неопределенности в наших отношениях не должно быть. Я с самого начала хочу, чтобы вы знали: я буду с теми, кто работает. Время для расхолаживания закончилось. Буду безжалостен со всеми, кто будет неусерден в исполнении своих обязанностей. Подхалимажа терпеть не могу, предупреждаю заранее. Буду ценить по результатам. Будем увеличивать численность подразделений, и никаких сокращений. Кто не хочет служить — держать не буду, пожалуйста — рапорта на стол.
— Товарищ генерал, так у нас сейчас вроде бы демократия, — раздался из зала голос. — Чего надрываться и драить пушки? С Америкой мы теперь, как и когда-то с Китаем, братья навек. От нашего города до ближайшей границы не ближний свет.
— Кто говорит? Прошу встать и задать вопрос, как положено.
Из гущи сидящих офицеров поднялся пухлый, похожий на пингвина, полковник.
