События последнего времени не располагали Рохлина к веселым размышлением. Опять армия была втянута в кровавую разборку теперь уже в центре столицы. Что же ожидает страну завтра? Рохлин, как и многие офицеры, в конфликте ветвей власти был на стороне Ельцина. Борис Николаевич импонировал ему своей мужицкой прямотой. Как и многие, Рохлин во всем винил Верховный Совет и был искренне уверен, что он мешает всенародно избранному президенту. Казалось, уберут этих депутатов-говорунов, и все пойдет, как надо. Волков рассказывал ему, как 21 августа 1991 года здесь, в Волгограде, на малый Совет был приглашен начальник гарнизона Авакумов. Демократы спросили, будет ли он выводить танки на улицу?
— Не вижу смысла, — ответил Авакумов.
— Ну, может быть, чтобы раздавить митинг и демократию?
— Танки могут мять асфальт, давить траву, а здесь давить некого. Двадцать человек «демшизы» и человек сто любопытных. Сами разойдутся.
— Но вы скажите, будут выведены танки? — настаивал кто-то из присутствующих.
— Если будет приказ из Москвы, то выведем, — ответил Авакумов.
После того, как по радио сообщили, что в Москве арестованы члены ГКЧП, демократы начали кричать, что нужно арестовать Авакумова, поскольку тот подчинялся приказам министра обороны, а не демократии. А после у них и вовсе поехала крыша. Некоторые договорились до того, что нужно арестовать всех, кто улыбался во время путча. Десятки тысяч доносов пошли в Верховный Совет на тех людей, кто хотел сохранения СССР В основном, составителями этих листков были те люди, кто громче всех кричал и продолжает кричать о 37-м годе. Эти люди после августовского путча не исчезли, более того, многие из них заняли высокие должности. Рохлин это хорошо знал и старался вести себя в октябрьские дни осмотрительно.
Чтобы не омрачать себе настроение, он в последнее старался не смотреть телевизор и не читать газет. Да и некогда это было делать. Все свободное время он посвящал корпусу. Здесь дел, как говорится, было невпроворот. Впрочем, свободное окно для него нашлось. Позвонил Шабунин и спросил, не сможет ли Лев Яковлевич в составе официальной делегации посетить Австрию. Подумав немного, Рохлин согласился.
В Вену они приехали по приглашению мэра австрийской столицы. После того, как самолет приземлился в аэропорту, Рохлин с сослуживцами сел в комфортабельный автобус, который по хорошей выглаженной дороге повез их по старинным улицам Вены. Сидевший рядом с ним Приходченко, тихо говорил:
— Кто бы мог подумать, что я побываю в Вене? Штраус, Венская опера, голубой Дунай — это я понимаю. А то у меня всю жизнь — то Заполярье, то Закавказье. Всё «за», а теперь Европа.
— Европа тоже «за»: заграница, — рассмеявшись, сказал Рохлин. — Надо попробовать венское пиво, говорят, хорошее. Сравним с нашим.
Приходченко подружился с Рохлиным еще во время службы в Закавказье. Это был один из самых опытных офицеров корпуса: добрый, отзывчивый, готовый на все ради службы. Любил Рохлин, как Приходченко, с украинским говорком, рассказывает анекдоты, как четко, без напоминаний выполняет его поручения. С такими, знающими свое дело людьми, ему было легко находить общий язык. Они быстро сдружились, и частенько их можно было видеть вместе. Вот и за границу они поехали вместе. Экскурсовод тем временем рассказывала о городе, о его истории:
— Девушка, а в Австрии водку делают? — спросил Приходченко.
— Водку делают везде, — ответила экскурсовод. — Австрийский шнапс изготовляют по старинному рецепту из отборных сортов пшеницы.
— Смею предположить, что «Завалинки» у них нет. — Рохлин подмигнул Приходченко. — А то захожу я как-то в московскую забегаловку, беру закуску, мне подают «Завалинку» и утверждают, что это не водка, а загляденье.
— Ты бы посоветовал им запихать ее себе в…
— Вот что, лингвисты. Давайте отставим изыски! — рассмеялся Рохлин. — Совсем забыли, что мы не у себя дома, а в заграничной командировке.
Вечером, после короткого отдыха, их привезли к большому особняку со строгим палисадником и аккуратно выстриженным кустарником. Гости вышли из автобуса и по дорожкам, выложенным старинным красным кирпичом, прошли в особняк. Его широкие окна ярко светились. Гостей провели по мраморной лестнице в зал, в середине которого располагался богато сервированный стол. Зал был заполнен мужчинами в смокингах и женщинами в роскошных декольтированных платьях. Мэр давал прием в честь высоких гостей из России. Генерала приветствовал седоватый мужчина в строгом костюме и в очках с золотой оправой. Рядом с ним находилась молодая красивая женщина. Это были мэр Вены и его супруга. После коротких приветствий всех пригласили к столу. Рохлина усадили напротив мэра с женой. Рядом расселись офицеры. Мэр встал:
— Я поднимаю бокал за командующего армией в Сталинграде. Сталинград — это символ трагедии двадцатого века. Мне бы хотелось, чтобы подобное больше никогда не повторилось в современной истории!
Рохлину подали маслины, он взял их пальцами, внимательно слушая выступающих. Заместитель комкора по тылу шепнул генералу на ухо:
