Все последующие весенние пятницы, когда Москва насыщалась яблоневым цветом, яичными «собачками» акаций, тополиным пухом, что любила поджигать детвора, Сашка проводил на плацу пред главным корпусом академии. Именно здесь, на горячем, но еще не обновленном белой краской асфальте, вручат ему диплом и очередное воинское звание. Именно здесь предстоит ему пройти в парадной шеренге выпускников, да не просто пройти, а так, чтобы никто и не догадался, что марширует «обрубок». Строевой устав воинской службы недвусмысленно предписывает что рядовому, что офицеру идти в парадной шеренге со скоростью сто десять шагов в минуту, поднимая ногу на двадцать сантиметров от земли и припечатывая затем к асфальту или другой какой поверхности всею ступней, до удара. На отработку этой уставной и, казалось бы, нехитрой науки у здорового-то солдатика не одна неделя уйдет. А тут инвалид безногий. Вот и колдыбал Сашка по плацу, облачившись в парадные портки с ботинками, в одной майке поверху, по нескольку часов кряду, отрабатывая и эти самые двадцать сантиметров, и этот удар, от которого всякий вечер приходилось протезы снимать да торцевой отверткой механизмы подтягивать. Ногу задрать на положенные сантиметры – это еще полдела, но вот пытаться оттопырить носок, даже на иноземных протезах – пустой труд. Не гнулся носок. И с этим Сашка ничего поделать не мог. Поднятая нога гляделась топорно, являя миру свое искусственное нутро. Зато вот ударяла об асфальт знатно. С металлическим стоном. Со скрипом кожаной гильзы. Двухсотметровый плац вышагивал за день до десяти раз. То и дело отирая рукой с лица пот, что ел глаза, пятном волглым расплывался по синей майке, оставляя сухие белесые подтеки даже на портках. Возвратясь с плаца в общагу, не меньше часа сперва тщательно мыл, потом мазал распаленные, солью и ударами изъеденные культи глицерином, творил себе лимфодренаж. В такие дни протезов уже и не надевал. Скакал по комнате на коленках. Или, устроившись в кресле с дерматиновой липкой обивкой, грыз науку войны – здесь-то вовсе не страшную и не кровожадную, однако воплощенную в авиационные двигатели и огневую мощь, способную оборвать сотни жизней, пролить сотни литров человеческой крови. И все это не ради счастья, не ради жизни, но победы над врагом ради. Каким врагом, какой победы, какой ценой? Об этом в конспектах и учебниках не говорилось ни- чего.
Выпускной блистал медными всполохами валторн, басовых туб и эуфониумов. Золотом аксельбантов. Генеральских звезд и медалей – не юбилейных, а боевых, полученных за прошлые и нынешние войны. Солнышком летним, с припеком. Жасминовым духом сладким, что растекался по плацу посреди колонн выпускников, подобно душевной патоке, услаждая их сердца радостью необъяснимой, гордостью за содеянное, хоть и умещающееся всего в пару строк личной твоей биографии. Отутюженные и загодя вычищенные до магазинного лоска синие мундиры ВВС, рубашки сахарного крахмального хруста. Фуражки с кокардами, лаковыми козырьками, позументом золотистым. Хоть и рядились Сашка и товарищи его в парадную форму не раз по всяческим государственным и воинским праздникам, да только каждый раз – трепет сердечный, звон в ушах, восторг. Голос, усиленный десятками динамиков, сомкнул ряды. Выровнял их, собрал в струну. И натянул, так что плац потонул в тиши. Только легкий ветерок гнал перед строем выпускников легкомысленный и неуместный фантик из-под карамели «Раковая шейка». И когда голос точно так же, как прежде, вытягивая каждую букву, привел в движение тысячу ног, когда во всю свою медную и человеческую мощь грянул духовой оркестр, вот тогда-то в сердце каждого что-то оборвалось. И горячая волна, в которой соединились ручейки братства, гордости, сопричастности и единства, хлынула в человечьи сердца, пенясь и бурля от единения с духоподъемной музыкой солдатского марша. Сашка шел в третьей шеренге с краю, не чувствуя ног, будто плыл в этой теплой волне. Плыл, щурясь на солнце, вывернув шею, словно прежний – войной не битый. Словно и нет никакой войны. И счастье безмерное стелется до самого горизонта. Такого же безбрежного, как и вся грядущая его жизнь.
