Веселие безудержное тем не менее не отменяло жизни будничной, рутинной. Лекций, порою совсем уже скучных, библиотечных залов, в которых книжка или какой секретный реферат ищется через карточки, а потом тщательно конспектируется, а записи эти опять же сдаются в спецчасть под роспись. Никто не отменял вечерних путешествий в столицу по аккуратно записанным в синий дерматиновый блокнот адресам одиноких, лишенных какой-либо поддержки ветеранов. Не тех, о которых пеклась страна по дням Девятого мая. Иных – молодых и потерянных. Стране не нужных. Про первого такого служаку, памятуя о том, как поднимал Сашка дух раненым бойцам, рассказал все тот же Верунчик. И даже привез в Чертаново на пижонском своем авто, в окружении молчаливых бойцов. Паренек из мотострелков имел ранение в пах, отчего его мужское достоинство потеряло работоспособность. Скрывался он на съемной квартире, сторонясь и родителей, а в первую очередь молодой жены, рассказывая им байки про реабилитацию в закрытом военном санатории, куда никакую родню, конечно же, не допускают. На самом деле просто бухал по-черному. Выл собакой. И даже пытался повеситься на дверной ручке. Да духу не хватило сунуться в петлю. Сашка его перво-наперво привел в чувство нашатырем. И втолковал как старший по званию, что причиндалы нынче делают взамен поврежденных новые и даже лучше прежних. На другой день записал парня через генерала с оперированной простатой в институт урологии, где тому и вправду за неделю что надо пришили, еще и прибавили несколько сантиметров от щедрот хирургических да от сострадания к юному защитнику Родины. Другой ампутант, хоть и с родней, с женой и ребятишками, из конуры своей на девятом этаже никак на улицу спуститься не может. На лифте-то он в коляске инвалидной, положим, съедет, а вот дальше – никак. Всякий раз приходится ждать мужиков соседских, чтоб спустили и подняли обратно всего-то на один высокий пролет. Не меньше недели собачился Сашка, чтобы сивый управдом с беременным пузом и сонным взглядом распорядился поставить в подъезде две рельсы. Да и за те сотку выторговал, мироед. Третий ветеран, двадцати пяти лет от роду, жил с хворой мамой, за которой и самой уход нужен. Да вот беда – кормильцу единственному выбило на войне оба глаза. И в «Правду» писала мама, и в «Комсомолец». Толку-то что? Договорился Сашка с обществом слепых. Клеить конверты. Худо-бедно, а все ж копеечка лишняя в дом. И при деле боец.
С Валеркой Лунатиком повстречался он по совершенной случайности в очереди на ВТЭК, где оформляли всяческим бедолагам, и не только военным, разные группы инвалидности. Поначалу-то он даже и не признал в человеке этом угрюмом, укутанном подобно жуку-бронзовке в болоньевый плащ с зеленым отливом, с правым глазом, то и дело вздрагивающим, и сцепленными до синевы в замок пальцами своего боевого товарища. Того самого Валерку с таежной станции Партизан, что в отчаянии расстреливал фотографию изменившей ему невесты на базе Кандагарской ГБУ. Того самого Лунатика, что после войны мечтал поступить в отряд космонавтов и первым из советских людей ступить на Луну.
Признав однополчанина тоже, конечно, не сразу, но тягостно вглядываясь в Сашкины глаза, сличая их долго с тем, что осталось в его памяти, принялся Лунатик выспрашивать про его житье, теперь уже и всей головой вздрагивая: то ли кивал, то ли сокрушался чему. Тут и очередь подошла. Начертал рваным почерком на пачке «Каравеллы» адрес и телефон. Скрылся в дверях кабинета поспешно.
Сашка позвонил на следующий день в надежде узнать и о судьбе Кандагарского ГБУ, и Славика-хохла, и самого Валерки, конечно.
