Я был впервые за свою кавалерийскую карьеры освобождён от какого-либо бремени. Сначала я носил знамя, после – командовал взводом, теперь же мог позволить себе просто драться, не думая ни о чём. Главное, держаться своих, да вертеть головой, чтобы не пропустить какого-нибудь особенно шустрого врага. Вот и сейчас я наносил удары, вышибая из сёдел лихих степняков в бешметах и меховых – не смотря на лето шапках, похожих на колпаки. Надо сказать, большая часть их была вооружена хорошими саблями и шашками, которые больше не ломались после одного двух ударов о наши палаши. Драться с ними стало куда сложнее, чем раньше. И всё равно, диким всадникам степи было далеко до регулярной кавалерии.
За несколько минут ожесточённой рубки в жуткой тесноте, когда даже всадники, под которыми убили коней, не падали на землю, мы порубили большую часть вражеского авангарда. Дети вольных степей не привыкли к такому бою, когда нет пространства для манёвра, и потому мы стремительно истребили их. Однако противник наш был не так прост. Он развернул своё войско, попытавшись обойти нас с фланга, а главное, вырваться на открытое пространство, что было для него спасением. Вслед за степняками развернули коней луганские пикинеры и арзамасские драгуны, последние почти не принимали участия в битве, не заморили коней и рвались в атаку. Они попытались не дать им обойти нас с фланга, отрезать от пространства, лишить манёвра. Завязалась новая схватка. Степняки пытались прорваться любой ценой, понимая, что в противном случае их могут вырезать до последнего всадника. Мы же поспешили на помощь товарищам, захлопывая смертоносную мышеловку.
Мы вновь врубились, на сей раз во фланг степняков. Я раздавал удары щедрой рукой. Враги, к чести их, быстро опомнились, однако против них было всё. И увеличившееся на целый полк число врагов, и теснота, и потери, понесённые степняками. Бой снова стал перерастать в истребление.
В ставку Пугачёва влетел на вороном коне кошевой атаман сечевиков Максим Кривонос. Рванул на груди расписную рубаху, сжал смуглые до черноты пальцы в кулак с голову младенца.
– Батька, – выкрикнул, – дозволь татарве помочь! Сил нет, тут торчать, пока они там рубятся!
– Ступай, Кривонос, – махнул ему булавой в сторону идущей смертельной рубки Пугачёв. – Ступай.
И тот сложил губы как-то по-особому, блеснув желтоватыми зубами из-под пышных усов, и издал неповторимый свист. Такой же нёсся в ответ на дикий степняцкий вопль, что выдал незадолго до того Салават Юлаев. И после них начиналась кровавая сеча. Она будет и в этот раз, однако татары теперь будут драться плечом к плечу с запорожцами. В общем-то, тоже не самое невиданное дело.
С диким гиком сорвались запорожские полки, курени, помчались, размахивая саблями, опустили пики с флюгерками и бунчуками конского волоса. Вся эта разномастная конница устремилась в сторону закипевшего боя. Однако вступить в него запорожцы попросту не успели. Едва завидев их, драгуны, карабинеры и пикинеры бросили степняков Юлаева, которые отбивались из последних сил, зажатые с двух сторон, как в тиски. И со всей скоростью, доступной их приморенным лошадям, отступили под прикрытие пехоты и артиллерии.
Пришлось сечевикам возвращаться, несолоно хлебавши, сопровождая медленно плетущихся степняков, большая часть которых были без коней. Животных увели екатерининские кавалеристы, столько успели.
Мы вернулись на позиции ещё не отошедшие от недавней схватки. Кто-то смеялся истерически, размахивая палашом, другие всем повторяли одни и те же фразы, вроде: «А как я его», «Лихо-то как» и всё в том же духе, ну а те, кто постарше молча чистили оружие, готовя его к новой схватке. Как-то странно было ощущать себя принадлежащим именно к этой, третьей группе. Очистив палаш, я сунул его в ножны и замер на своём месте в эскадронном строю, ожидая новых приказов.
Вестовой промчался мимо спустя несколько минут с нашего возвращения. Он передал какой-то устный приказ Михельсону, отдал честь и ускакал обратно. Премьер-майор отстал от него только потому, что конь его притомился в недавней схватке. Рядом с нашим эскадроном он придержал коня и крикнул:
– Ирашин, за мной!
Я, не раздумывая, ударил коня пятками, устремившись за командиром, который ждать меня не собирался. Только позже я узнал, что его адъютанта – прапорщика Сергея Брюсова – ранили в недавней схватке, он получил в самой первой сшибке вражьим копьём в грудь и теперь лежал в госпитальной пролётке, мечась между жизнью и смертью. Отца его, секунд-майора Семёна Брюсова, Михельсон отпустил к сыну, оставшись, таким образом, совсем без адъютантов, взяв меня им на замену.
Мы влетели в штаб армии, расположившийся на холме. Генерал-аншеф Панин сидел в седле каракового жеребца, оглядывая поле боя в искусно сработанную подзорную трубу. Оторвавшись от этого занятия, он жестом дал знать нам, чтобы подъехали для разговора.
– Что вы учудили, премьер-майор? – поинтересовался командующий.
