И я отправился дальше, мысленно повторяя слова, которые скажу капитану: что я чистый сердцем и трудолюбивый арендатор, никогда не желал ему зла, несмотря на прежние наши разногласия. Что я умоляю простить меня за неуважительные речи, с которыми в гневе дерзнул к нему обратиться, и клянусь жизнью своего ребенка, что выплачу ему долг, если только он изменит решение и вернет мне возможность это сделать. Что, несмотря на различие наших положений, он родом из Голуэя, не колонист-чужеземец, прибывший из-за моря, и негоже ему отказывать в помощи земляку, который попал в беду. Что он, в конце концов, и сам отец, и как Бог свят сжалится надо мною, поставит себя на мое место, поймет, как больно слышать, что твой единственный ребенок кричит от голода, а ты не в силах подать ему ни утешения, ни облегчения.
Идти было трудно и ужасно холодно. На озере неподалеку от Крегганбона волны захлестывали берег, и мне пришлось в одежде брести по грудь в воде. Ледяная вода обжигала огнем. Но мысль о тебе придавала мне храбрости, Мэри. Мне казалось, будто ты здесь, со мною.
Наконец вдалеке показались огни Делфи-Лоджа. Как обрадовался я! И поспешил к дому. Изнутри доносилась изысканная музыка. Дверь мне открыла служанка. Я снял шапку, сказал, что я арендатор капитана Блейка, терплю нужду, шел три дня и три ночи, чтобы его увидеть, назвал мое имя. Служанка ушла, но вскоре воротилась. Капитан играет в карты, сказала она, и не выйдет ко мне.
Я немало удивился.
И снова попросил (я умолял, Мэри), но он отказался выйти ко мне. Я назвался еще раз, но служанка ответила, что уже сообщила ему мое имя, а он в ответ разразился такими непристойными проклятиями, что я, не желая оскорбить твой взор, не стану их писать.
Я заглянул в окно гостиной. Там был какой-то странный бал, изящные леди и джентльмены во фраках, в масках гоблинов и ангелов пили пунш. Капитана я не заметил, но лошадь его и двуколка стояли во дворе.
Я уселся на заснеженную землю под сосной, намереваясь его дождаться. Уже стемнело. Было очень тихо. Странные мысли лезли мне в голову, самые разные мысли. Сам не знаю, о чем именно думал. А потом, должно быть, уснул.
Мне снилось, что мы с тобой и наше дитя в раю, в изобилии и тепле. Играет музыка. Твои мать и отец тоже здесь, и мои вместе с ними, такие крепкие, молодые, что диву даешься, и наши старые друзья, и все мы счастливы. К нам пришел Господь, дал нам вина и хлеба. И вот что странно: в руках у Него был окровавленный новорожденный поросенок, я спросил, зачем так, и Господь мне ответил на нашем родном гэльском наречии:
Проснулся я в непроглядной темноте, музыка стихла. Во рту моем стоял вкус хлеба, который я ел во сне — я в жизни не едал такого сладкого и душистого хлеба. Но потом живот мой снова свело от голода, пуще прежнего, да хранит нас Христос от всякого зла, точно у меня внутри раскаленное железо из кузни. Я думал, настал мой смертный час, но боль прошла, и я почувствовал, что плачу.
Огни в доме уже не горели. Меня по пояс засыпало снегом, я не чуял ног. Над скованной льдом землею стояла такая зловещая тишина, какой мне еще не доводилось слышать. Ни птичьего крика, ни звериного рева. Мрак и тишина окутали поля. Казалось, весь мир в молчании умирает.
Кто-то вышел из дома, завел лошадь в стойло, укрыл попоной. Я приблизился к двуколке, принялся ждать.
Но он так и не появился.
Чуть погодя я опять постучал в дверь. Другой слуга, на этот раз старый лакей, сказал, что мне лучше уйти. Иначе ему велено спустить на меня собак, а в дом он меня не допустит, не станет рисковать жизнью, ибо его светлость во хмелю и в гневе. Лакей дал мне напиться и умолял уходить.
В этот миг на меня нахлынула страшная злость. Я хотел ударить слугу (да простит меня Бог, что я поднял руку на старика), но он захлопнул передо мной дверь.
Я рыскал вокруг дома, как зверь. Но, видимо, все легли спать, поскольку окна были забраны ставнями и свет не горел. Мною вновь овладело помешательство. Я закричал.
Я проклинал самое имя Генри Блейка, молил Бога, чтобы ни он, ни потомки, ни род его в Голуэе никогда не знали покоя. Чтобы им до конца своих дней не привелось ночью сомкнуть глаза. Чтобы они умирали в муках и чтобы могилы их осквернили.
Мэри, я убил бы его, выйди он в ту минуту из дома. Да простит меня Христос, но я упивался бы его мучениями: пусть страдает, как страдал я.
С озера налетел пронизывающий ветер. Вдали, в горах, выли волки. Я отправился вниз, к Линону, надеясь, что кто-нибудь уступит моим мольбам и пустит переночевать к себе на гумно, а то и даст кусок хлеба, может, кружку молока для ребенка. Но никто меня не приютил, страшась лихорадки, все гнали меня прочь с презрением и позором. Мимо прошли солдаты, но тоже ничего мне не дали. Сказали, у них ничего нет.
