Я вернулся домой, твоя сестра сидела с нашим ребенком, который не помнил себя от голода. Она сказала, ты хотела пойти в Кингскорт просить помощи. Это все равно что запирать ворота конюшни, когда лошадь уже убежала, Мэри, потому что я знаю, там сейчас ни души. Я отпустил твою сестру, потому что жалобные крики ребенка наводили на нее тоску.
Вскоре они прекратятся.
Помнишь ли ты, моя добрая Мэри, как в юности мы с тобой гуляли вдвоем? Каким простым счастьем дышали те дни, какое дружество и согласие наполняло наши ночи. Какою славною виделась нам жизнь: «Мы будем питаться молоком и медом», как ты однажды сказала. В ту пору во всей Ирландии не было никого счастливее меня, хоть я и знал, что, будь твоя воля, ты выбрала бы себе иного спутника жизни. Я ни за что не согласился бы поменяться местами ни с землевладельцем, ни с королем, ни с индийским султаном. Все золото трона Виктории не ввело бы меня в искус или соблазн, все драгоценности ее короны. Родная моя жена. Родная моя Мэри Дуэйн. Я считал, что любовь распустится подобно цветку, если его поливать с нежностью и вниманием, — и верил, что какое-то время так и было.
В мире столько разной любви. Даже если порой мы с тобой были как брат и сестра, мне довольно было бы и того, ибо нет на свете лучшего друга и помощницы, чем была мне ты, и я счастлив, что мне привелось о тебе заботиться.
Но потом на пшеничное поле пробралась крыса.
Последнее время мне казалось, что все лишилось смысла. Даже личико нашей невинной малышки ныне представляется мне насмешкой.
Прошу тебя, моли Бога, чтобы Он смиловался надо мною за все, что я сделал и собираюсь сделать.
Прости, что не оправдал твоих надежд, ты достойна лучшего.
Наверное, тебе все же следовало выйти за это дьявольское отродье, из-за которого я сношу теперешние унижения. Что ж, отныне ты свободна.
Мне холодно и страшно.
Она не будет страдать, Мэри. Я быстро покончу с этим и отправлюсь следом за ней.
Помолись обо мне, если вспомнишь когда-нибудь любящего тебя мужа.
Патт, ради Господа нашево Есуса христа и его Пресвятой матери скорее забери нас отсюдова… [Твой маленький брат] тоскует и воздыхает дено и нощно пока не увидит двух своих маленьких плимяниц и плимяников и… бедное дитя говорит: «коли я был с ними рядом я бы не голодал».
24°52’W; 50°06’N
7.55 утра
Может быть, копья. Мушкеты? Может быть. Серые, как Догз-Бэй ранним утром. И пули должны быть крупные, чтобы пробить шкуру. А чем же рубят его на куски? Может быть, топором. Или пилят поперечной пилой. Трубят, ревут, распарывают брюхо. Принимаются за бивни, кругом деревья. Скользкие листья в кровавой корке. Чернокожие, смуглокожие, ноги в крови. Краснокожие смотрят, как чернокожие кромсают мясо.
Мэри Дуэйн смотрела в иллюминатор на однообразный пейзаж колышущейся Атлантики. За долгие шесть дней он не переменился. И не переменится в ближайшие три недели. Ей, дочери рыбака, прежде было невдомек, что вид воды способен внушать отвращение — если, конечно, можно назвать водой эту бесцветную волнующуюся пустыню.
Серые рыбы таятся в море. Серые дельфины, серые акулы. Как вообще на такой глубине может обитать что-то живое? Серые, как погребальная пелена. Серые, как покойник. Серые, сморщенные, точно сухая шершавая кожа, как на ноге слоновьего чучела, которую она часто видела на крыльце Кингскорт-Мэнор. Такого же мерзкого и безжизненного, как это море.
— Мэри, вымой руки. Прежде чем прикасаться к детям.
— Да, леди Мерридит.
— У них такая нежная кожа, особенно у Джонатана.
— Да, госпожа.
— И не забудь после завтрака перестелить белье. Наволочки и покрывала тоже, само собой. Мы знаем, что будет, если Роберт не выспится как следует.
— Не понимаю, о чем вы, мэм.
— О его кошмарах, конечно. О чем же еще?
— Да, госпожа.
— Извини меня, Мэри, но вымой-ка ты и подмышки. Я заметила за тобой скверную привычку: когда тебе жарко, ты прячешь руки под мышки. Это негигиенично.
Не сказать ли госпоже, подумала Мэри Дуэйн, что вот уже семь месяцев ее муж в полночь приходит в комнату к Мэри, садится на ее кровать и наблюдает за тем, как она раздевается. Пусть госпожа не ворчит.
