— Ах, возмущают, непочтительный ты сопляк? — Он схватился за свою руку — до того сильным оказался удар. — Не хватало мне еще твоих замечаний: клянусь Богом, я этого не потерплю. Я тебя мигом отсюда вышибу, да так, что ты улетишь до самого Клифдена, пес бесстыжий.
Дэвид Мерридит расплакался от волнения.
— И
— П-простите, отец.
— Не смей реветь, не то я задам тебе трепку, заика чертов.
— Да, отец.
— Я и раньше это делал, сделаю и сейчас. Слишком легко тебе живется. Получаешь, что хочешь, без всяких условий. Просто потому, что ты мой единственный сын, к которому я питал естественные чувства. Но теперь, к моему стыду, я понял, что совершенно тебя избаловал.
Тут вошел Томми Джойс, камердинер отца, и с опаской застыл на пороге. Он явно слышал их ссору.
— Ваша светлость звонили.
— Собери вещи виконта и прочее его добро. Утром чуть свет он уезжает. Он даст тебе адрес, по которому отправить вещи.
Слуга медленно кивнул и повернулся, чтобы уйти.
— А впрочем, я передумал: вели запрячь пони в фаэтон. Он уедет сегодня вечером, мой так называемый сын. Как только уложат его пожитки.
— Ваша светлость, прошу прощения, — нерешительно начал Томми Джойс, — ночь слишком холодная, чтобы отправляться в дорогу.
— Ты оглох?
— Сэр, я полагал…
— Да ты не только оглох, но и стыд потерял, невежа?
— Сэр.
— Делай, что велено, черт побери, да побыстрее, иначе я прогоню тебя сию минуту.
— Отец, умоляю…
— Отец, пожалуйста, успокойтесь. Пощадите себя.
— Убирайся из моего дома, не то я возьму кнут и прогоню тебя прочь. Видеть тебя не желаю.
— Отец…
Дэвид Мерридит вышел из комнаты. Тихо, как только мог, закрыл за собой дверь. Его стошнило в коридоре; на двор вывели фаэтон. Когда его вещи сносили по лестнице, его вновь стошнило. «Вон!» — послышалось из библиотеки.
Это было последнее слово, которое сказал Мерридиту отец.
Черты характера кельтов. Быстры разумом, однако не хватает мыслительных способностей, чувствительны и своевольны, склонны противоречить, постоянны в ненависти и любви, веселость быстро сменяется печалью, воображение живое, общительны без всякой меры, склонны сбиваться в толпу, целеустремленны и самоуверенны, не имеют способностей к серьезному обучению, однако с величайшим усердием выполняют монотонную или чисто механическую работу (собирают хмель, жнут, ткут и пр.); лишены рассудительности и прозорливости, питают отвращение к морскому ремеслу.
22 ноября 1847 года, понедельник
Осталось плыть одиннадцать дней
Долгота: 41°12.13’W. Шир.: 50°07.42’N. Настоящее поясное время по Гринвичу: 02.10 утра (23 ноября). Судовое время: 11.26 пополудни (22 ноября). Напр. и скор, ветра: 0,88°, 5 узлов. Море: неспокойное. Курс: W 271°. Наблюдения и осадки: днем валил снег. Весь день низкая облачность. Без четверти пять в 300 ярдах справа по борту в воде был замечен труп. Пол неизвестен. Сильно разложившийся, без нижних конечностей. Когда мы проходили мимо, преподобный Дидс и кое-кто из пассажиров читали молитвы.
Ночью умерли семь пассажиров и сегодня утром были преданы морю. Имена их вычеркнули из судовой декларации.
На судне по-прежнему чувствуется удручающее зловоние. Я велел трижды в день драить палубы, пока вонь не прекратится. Лисон сообщил о необычном происшествии в трюме. Там всегда кишели крысы, теперь же эти обезумевшие грызуны во множестве снуют по кораблю. Сегодня укусили ребенка с нижней палубы, всем было велено не приближаться к крысам. Доктор Манган обеспокоен их нашествием в местах общего пользования. Я велел разбросать яд.
Несколько раз мне сообщали о загадочных ночных криках на корабле — не то плач, не то вой. Несомненно, обычный шум и гам: нам, старым морским волкам, мафусаилам «Звезды», он хорошо известен — «шанти Джона Завоевателя», но, говорят, в этот раз кричали громче и страшнее прежнего. Кое-кто из трюмных пассажиров обратился к преподобному Дидсу с просьбой провести обряд экзорцизма. Он ответил, что полагает такие меры излишними, однако ж вечером отслужил на шканцах молебствие. Собралось множество народу.
