— И на войне мне часто бывало страшно. — Отец поджал бледные губы и печально кивнул. — Да. Ты, кажется, удивлен, но это так. Во время битвы за Балтимор[52] я думал, что умру, Дэвид. В один момент мы оказались отрезаны. И мне стало страшно.
— Страшно умереть, сэр?
Отец рассеянно смотрел в свой бокал, точно в его испарениях ему рисовались странные картины. В комнате было холодно, но борода его, казалось, потускнела от пота.
— Да. Пожалуй, что так. Пожалуй, я боялся боли. Если молодой человек видел, как умирают другие молодые люди, когда он по долгу службы посылал их на верную смерть, он знает, что смерть вовсе не величественна, а отвратительна. — Он вздрогнул, машинально отряхнул рукав. — Мы разглагольствуем о гибели за отчизну. Но это ложь, ничего боле, Дэвид. Варварство и ложь.
— Сэр?
— Я пришел к мысли, что эти благоглупости нужны, чтобы мы не боялись. Они убивают страх, который мог бы сплотить нас. Религии. Философии. Даже государства: они тоже ложь. Я так думаю.
Мерридит смутился.
— В каком смысле, сэр?
— Я имею в виду, внутри мы все похожи. Люди. Если проткнуть нас насквозь. — Он снова кивнул, сделал большой глоток бренди. — Разумеется, кроме французов. Эти дикари едят чеснок.
— Да, сэр.
Отец нахмурился.
— Я пошутил.
— Извините, сэр.
— И ты меня извини.
Он рассмеялся, коротко к горько.
— Признаться, порой мне кажется, что старый лягушатник прав. Свобода, равенство, братство и так далее. — Он обвел мрачную холодную комнату таким взглядом, точно она внушала ему омерзение. — Я бы не отказался от свободы. А ты? — В словах его сквозила насмешка, которой Дэвид Мерридит не понимал.
— Да, сэр. Я бы тоже не отказался.
— Ну конечно. Ну конечно. И я бы не отказался. Из глубины дедовых часов раздался звон: печальный усталый звук, точно хронометр кашлянул. Двигались тени. Шипело пламя. Крутился храповик, приспосабливаясь к своей тяжелой работе. Отец посмотрел на покоробленный коричневый потолок, потом на часы, потом на сына.
— О чем я тебе говорил, Дэвид?
— Вы говорили о смерти, сэр.
— Правда?
— Да, сэр. О битве за Балтимор.
Отец медленно продолжал:
— Чего я боялся. Еще больше. Чем этого… — Из глаз лорда Кингскорта полились слезы.
Мерридит перепугался так, словно отца вдруг послабило. Тот сидел неподвижно, уронив голову на грудь, левой рукой вцепившись в серебряный позумент, якобы украшавший подлокотник. Плечи лорда Кингскорта вздрагивали от беззвучных рыданий. Из груди рвались всхлипы, однако он старался одолеть дрожь. Слышно было, как он покряхтывает. Старик покачал головой. Он дышал прерывисто, с трудом, словно каждый вдох причиняет ему боль.
— Что… что с вами, сэр?
Лорд Кингскорт не поднял глаз на сына.
— Принести вам воды?
Ответа не последовало. Где-то лаяла собака — упрямое визгливое тявканье, слышался свист пастуха, подзывавшего пса. Лорд Кингскорт поднес ко лбу дрожащую ладонь, прикрыл ею глаза, точно стыдясь чего-то.
— Прости меня, Дэвид. Я сегодня не в духе.
— Ну что вы, отец. Чем я могу помочь?
— Твоя мать… была лучшим человеком на свете.
— Да, сэр.
— Сколько в ней было сострадания. Как она умела прощать. Я постоянно чувствую утрату. Как лишившийся конечности калека.
По щекам его вновь потекли слезы, но Мерридит боялся вымолвить хоть слово. Чтобы не расплакаться самому.
— Со временем ты узнаешь, Дэвид, что бывают хорошие дни и плохие дни. Разумеется, я был ее недостоин: она заслуживала гораздо большего. Я часто ее огорчал. Своей злостью и глупостью. Мне больно при мысли о том, сколько я потерял. Но не смей думать, что между нами не было любви.
— Как скажете, сэр.
— Потому что. В ту ночь в Балтиморе я боялся. Не просто боли, не телесной боли. А того, что я никогда. Не увижу тебя и твою мать. Особенно тебя. Не обниму. Моего единственного сына. Мне никогда не было так страшно.
Отец скорбно кривил рот.
— Это я тебя прошу. Пожалуйста, никогда не бойся обращаться ко мне в трудную минуту, пусть даже по пустякам. Никогда, Дэвид. Все можно преодолеть. Знай: ты не один. Обещаешь?
— Конечно, сэр.
— Пожми мою руку.
Мерридит подошел к отцу, сжал его протянутую безжизненную руку. Никогда в жизни отец не был ему так близок: этой нутряной, звериной близости он не чувствовал ни к кому. Отец плакал, как осиротевший мальчик, Дэвид Мерридит держал его за руку. Ему хотелось обнять отца, облечь его, как облекает броня, но он не решился, и миг был упущен. Может, так даже лучше. Отец не любит, когда к нему прикасаются.
Лорд Кингскорт вытер глаза, улыбнулся сдержанно и храбро.
— Значит, ты влюбился. Поворот из романов.
— Да, сэр. Похоже на то.
— Ты уверен?
— Да, сэр.
Отец неожиданно захихикал, хлопнул его по плечу.
— Думаешь, твой старый злодей не знал этой хвори?
— Вовсе нет, сэр.
— Знал. Еще как. Не всегда же я был такой развалиной, как теперь. В свое время и я тревожил женские сердца. И вполне понимаю твои чувства, мой мальчик.
— Благодарю вас, сэр. Я верил, что вы войдете в мое положение.
— Да. Я прекрасно тебя понимаю. Нет ничего естественнее.
Он налил себе еще бренди.
