Когда Сильвия с девочкой вышли на улицу, я как можно небрежнее пошел им навстречу с «Телеграфом» под мышкой. У девочки было что-то в руке: я сначала не смог разглядеть этот предмет, но, когда они подошли поближе, понял, что она держит шарик йо-йо.
– Сильвия… – сказал я.
Я остановился. Улыбка на моем лице появилась за несколько метров до этого места. И все-таки я не услышал в собственном голосе ни единой нотки беспокойства. В сущности, он не отличался от обычного и содержал именно такое радостное удивление, которое подобает проявлять при случайной встрече.
Сильвия тоже остановилась. Она слегка склонила голову к плечу, прищурилась и посмотрела на меня.
– Фред, – сказал я, приближаясь к ней с протянутой рукой. – Приятель Макса.
Судя по ее лицу, она все еще не вспомнила, кто я такой, но все же пожала мне руку.
– «Столкновение с бездной», – сказал я. – В «Калипсо». Кто-то пытался удрать с твоей сумочкой…
– Погоди, Шерон, – сказала Сильвия девочке, которая потянула мать за руку. – Я разговариваю с дядей.
Посмотрев на меня еще раз, она заулыбалась.
– Курт Штудент, – сказала она.
– Пардон?
– Курт Штудент. Так звали немецкого генерала, который обошел Арденны, чтобы с тыла напасть на французские войска.
Настала моя очередь улыбаться. Курт Штудент не обходил Арденны вокруг, а преодолел их: именно это делало нападение смелым и неожиданным. Глаза Сильвии находились на одной высоте с моими; ей не приходилось смотреть вниз, как на Макса, а мне – вверх. Все-таки утомительно разговаривать с тем, кто выше тебя ростом, но при беседе со слишком высокими женщинами добавляется еще кое-что, а именно взаимное неудобство, будто высокий рост – нечто вроде следа от ожога или шрама: на таких людей стараешься смотреть поменьше.
– Да, – сказал я. – Приятно, что ты это помнишь.
– У меня тоже феноменальная память, – сказала Сильвия. – Макс частенько над этим подтрунивает. Особенно в присутствии других людей. Например, он говорит: «Сильвия, как зовут детей и внуков таких-то и таких-то и когда у них дни рождения?» Я должна назвать всех. И я действительно знаю это, у нас дома нет календаря с днями рождения. Календарь – это я сама. Поэтому, когда Макс в кино завел с тобой разговор о том немецком генерале, я сразу подумала: «Ха, товарищ по несчастью».
Я улыбнулся. Девочка что-то сделала со своим йо-йо, и веревочка безнадежно запуталась; я обнаружил, что уже забыл ее имя. Такова оборотная сторона феноменальной памяти: она хорошо сохраняет давние события, но совершенно не справляется с недавними. Если кто-то подает мне руку и представляется, я забываю его имя в тот момент, когда наши руки разъединяются после приветствия. Я читал, что это связано еще и с проявлением интереса: хорошая память – это когда ты быстро забываешь все, что не представляет интереса. Остается место для вещей, которые могут пригодиться. Скажите на милость, что значит по сравнению со всей совокупностью людей и событий – жизнью и смертью! – чье-то имя?
Я наклонился и присел перед девочкой на корточки.
– Покажи-ка мне, – попросил я.
Девочка сделала протестующий жест и отвернулась от меня, словно испугалась, что я отниму йо-йо.
– Шерон, веди себя хорошо! – сказала Сильвия. – Дядя просто хочет тебе помочь. Господи, что ты опять натворила? Ты можешь хоть с чем-нибудь поиграть и не сломать это через минуту?
– Погоди, Шерон, – сказал я.
Я взялся за веревочку от йо-йо; один конец был зацеплен петлей за средний палец девочки, а на другом болтался шарик. Затренькал мобильный телефон. Сильвия стала рыться в сумочке.
– На улице Бетховена, – слышал я ее голос высоко надо мной, пока распутывал узел веревочки. – Минут через пятнадцать… Или ты хочешь через полчаса?.. О’кей… Пока.
Я уже снова выпрямился и, взяв девочку (Шерон!.. Шерон!.. Шерон!..) за руку, показывал ей, как надо обращаться с йо-йо, чтобы веревочка не запуталась. Судя по тону Сильвии, она только что разговаривала с Максом, но разговор был очень коротким. Так, например, она не сказала: «Угадай, с кем я тут стою?» Я сделал глубокий вдох и вдруг понял, что не знаю, как быть дальше.
– Он еще стоял под душем, – сказала Сильвия, опуская мобильник обратно в рюкзачок.
Я понятия не имел, кому она это сказала: мне или девочке. Потом она взглянула на часы:
–
Я широко ухмыльнулся и жестом показал, что это ничего не значит и не стоит благодарить меня за такой пустяк, как починка йо-йо. Но это все-таки что-то значило, – правда, я еще не слишком хорошо понимал, что именно. Может быть, это значило: ничто не проходит бесследно, всегда что-то остается – даже от распутывания узлов на веревочке от йо-йо. Было самое время сказать «ну, я пошел», но я промолчал. Я только посмотрел Сильвии в глаза, а потом опустил взгляд к тротуарным плиткам – в страхе, что это выдаст мое нежелание расставаться с ней.
