Я тихонько охнул, и в то же самое время господин Бирворт поднял голову и взглянул на меня. Его водянистые глаза таращились из-за толстых стекол очков, не подавая никаких признаков узнавания.
Я посмотрел в его глаза, белки которых пожелтели, словно старая газетная бумага, и вдруг совершенно ясно осознал, что его жена уже умерла; наверное, она чем-нибудь подавилась или одним дождливым утром просто осталась сидеть мертвой за столом во время завтрака. На столе, между крошками и остатками скорлупы только что облупленного яйца, медленно остывал ее кофе; так или иначе, господин Бирворт остался совсем один на всем белом свете, и уже никто не ущипнет его за пижамные штаны.
– Фред! – прозвучало из другого угла кафе.
Тон, которым выкрикнули мое имя, свидетельствовал о том, что меня окликали уже во второй раз, а первый я прозевал. У свободного столика возле входной двери стоял Макс и махал мне рукой.
– А Сильвия? – спросил я, усаживаясь напротив него.
На Максе была белая трикотажная спортивная куртка с капюшоном и серыми буквами «russell athletic»[26] на груди. Он потер руки и взял со стола меню.
– Ей надо было пройтись по магазинам, – сказал он.
Я едва не рассказал о том, что здесь сидит наш бывший учитель французского, но сдержался.
– У тебя чудесная дочка, – заметил я.
Макс широко улыбнулся, захлопнул меню и выудил из-под куртки пачку «Мальборо» и зажигалку.
– Красавица, а? – сказал он, закуривая сигарету.
Он посмотрел на свои руки и покрутил обручальное кольцо на безымянном пальце. В это время я увидел, как у стойки бара господин Бирворт встает с табурета и исчезает в туалете; я снова подумал о его пальцах, о том, как они возятся с брючной застежкой.
– А у тебя? – спросил Макс.
– Что – у меня? – спросил я.
– У тебя есть дети?
– Да, один… Ты его не видел? На моем дне рождения.
Макс задумчиво посмотрел на меня. Я и сам задался вопросом, куда подевался Давид на моем дне рождения, и смутно вспомнил, как сын выходил из кухни с бутылкой пива в руке. Свернул ли он потом направо, в гостиную, или налево?.. Чем дольше я об этом думал, тем более вероятным находил, что в тот вечер он в основном сидел, закрывшись, в своей комнате: значит, Макс его совсем не видел.
– Давид, – сказал я. – Ему четырнадцать.
Макс покачал головой.
– Спрошу у Сильвии, – сказал он. – У нее лучше память на лица.
Я воззрился на него; возле нашего столика появилась официантка с блокнотом наготове.
– Мне, пожалуйста, сэндвич с горячей пастромой и хреном, – сказал Макс, – и свежевыжатый сок. Большой.
Я посмотрел на свои часы.
– А мне пиво, – сказал я. – Тоже большое.
– Тебе надо узнать, который час, чтобы разрешить себе выпить пива? – рассмеялся Макс.
Я тоже засмеялся, одновременно спрашивая себя, вправду ли он не помнит, с кем был у меня на дне рождения.
– Как дела у Ришарда? – спросил я.
– «Как дела у Ришарда», – повторил Макс мои слова, но без вопросительной интонации.
Внезапно я почувствовал необъяснимый жар – мое лицо залилось краской, что, несомненно, было заметно издали. Я уставился на дверь туалета в глубине кафе, но она все еще была закрыта.
– Утро пятницы – действительно удобное время, чтобы забрать машину, – сказал Макс. – Мне никуда не надо ехать.
Он снова осмотрел свои пальцы. Я почувствовал, что жар добрался до моих глаз.
– Вот только двадцать четыре тысячи километров пробега – это чересчур, когда на счетчике едва шесть тысяч, – продолжал Макс, по-прежнему разглядывая собственные пальцы. – Хенк как-его-там тоже так считает. Хенк Лерхейс, или что-то в этом роде, хоть и не совсем так. Он перезвонил оттуда, чтобы уточнить, подразумеваем мы оба одно и то же или нет…
Официантка поставила на стол свежевыжатый сок и мое пиво. С помощью пива я, наверное, смог бы погасить жар или хотя бы залить его источник, но рука предательски отказывалась схватить бокал.
Макс выпустил голубое облачко дыма, повисшее над нашими напитками, и впервые посмотрел мне прямо в глаза.
– Поэтому когда Сильвия утром увидела, что ты «случайно» курсируешь по улице Бетховена, я быстренько сложил один и один и получил, как ты понимаешь, два.
Я не уловил его взгляда, а потом подумал, что моя идея была вовсе не так хороша. Я посмотрел ему в глаза и снова не уловил его взгляда.
– Ничего страшного, – продолжил Макс. – Надо же установить на машину новую правую фару после небольшого столкновения у Северного морского канала. Но к чему все эти старания? Мой номер есть в телефонной книге. Ну и потом, в Амстердаме не так много Г.
Где-то в нижней части моей грудной клетки что-то оборвалось; точнее, такое ощущение бывает, когда ты спускаешься по лестнице и оступаешься, ошибочно думая, что уже побывал на нижней ступеньке.
– Лемхейс, – сказал я, решив, что ничего лучше этого я сказать не могу.
– Что? – спросил Макс.
– Лемхейс. Тот человек в гараже. Его фамилия не Лерхейс, а Лемхейс. Хенк Лемхейс.
– Я сказал «Лерхейс»?
– Да.
Мы помолчали. Макс закурил еще одну сигарету и залпом выпил бокал сока; я сделал то же со своим пивом.
– Ты хотел меня о чем-то спросить, – сказал Макс наконец.
– Что? – сказал я.
