Она уже приняла позу, говорившую о готовности продолжать путь: одна нога была выставлена вперед – в туфле на высоком каблуке, как я заметил только теперь. Сильвия и без того была достаточно высокой (слишком высокой, как, наверное, сказали бы другие), однако для нее, судя по всему, лишний десяток сантиметров не составлял проблемы добавить себе еще роста. Но все же пока она стояла, а не шла.
– Ты живешь поблизости?
Я покачал головой.
– Мне надо было туда, – сказал я, указывая куда-то назад. – По работе.
После этого она спросила, что у меня за работа. И я рассказал.
– Должно быть, у тебя не только феноменальная память, но и ангельское терпение, – заметила она.
Она улыбнулась. Йо-йо на полном ходу, с громким стуком врезался в тротуар; половинки разъединились, одна из них покатилась к водостоку.
– Мама! – закричала девочка.
Я сделал шаг в сторону и вовремя успел остановить подошвой половинку шарика, прежде чем она исчезла под припаркованной машиной. Осторожно подняв ногу, я опустился на корточки.
– Ничего, – сказал я. – Сейчас все приделаем.
Порой тебе удается сделать что-нибудь в два счета, почти всегда – в тот момент, когда на это рассчитываешь меньше всего. Непринужденность можно разыграть, но, если притом изобразить убежденный вид, тебе поверят. Совершив несколько простых действий, я прикрепил половинки йо-йо друг к другу и аккуратно продернул между ними веревочку; на другом конце я сделал новую петельку и надел ее на средний палец девочки, продолжавшей всхлипывать. Я чувствовал себя добрым дядей из книжки с картинками, пусть даже из такой, в которой картинки иллюстрируют не всю историю. Сильвия тяжело вздохнула и снова посмотрела на часы.
– Знаешь, мне на самом деле нужно в банк, – сказала она. – Но если ты хочешь, я договорилась с Максом минут через пятнадцать… Тут, поблизости. Если ты тоже хочешь прийти… Думаю, Максу будет приятно.
– Может быть, вам лучше… – начал я, но Сильвия оборвала меня.
– В кафе «Делкави», – сказала она. – Знаешь, где это?
Я покачал головой, и она объяснила мне, как туда добраться.
Семнадцать минут спустя я во второй раз за утро вошел в «Делкави»; Макса и Сильвии пока не было. Я подумал, не обойти ли еще разок весь квартал, но в конце концов решил остаться: нужно было заглянуть в туалет.
Посетителей в «Делкави» было гораздо больше, чем в первый раз. Только в глубине, у стойки бара, оставались незанятыми два табурета. По пути в туалет мне пришлось протискиваться между этими барными табуретами и вешалкой с толстым слоем пальто.
На одном из табуретов, рядом с тем местом, где стойка поворачивала на сорок пять градусов, сидел старик в темно-коричневом пиджаке и ел сэндвич. Не помню, что именно в его сгорбленной позе, в том, как он подносил сэндвич ко рту, заставило меня замедлить шаг. Прежде чем закрыть за собой дверь туалета, я обернулся; лицо старика я мог видеть только в профиль, но ошибиться было невозможно.
Расстегнув ширинку и с хлопком открыв очко унитаза, я почувствовал, что у меня пылают щеки. Когда я, облегчившись, мыл руки, в зеркале над раковиной отразились два красных пятнышка у меня под глазами. Увидел я и ухмылку на своем лице. «Ну и ну», – сказал я вслух своему отражению в зеркале, вытирая руки. Прежде чем открыть дверь туалета, я повторил: «Ну и ну».
Оба места рядом со стариком были заняты. Я сел на один из свободных табуретов и подозвал девушку за стойкой.
– Пива, – сказал я.
Старик уже доедал свой сэндвич. Как я теперь разглядел, это был гамбургер – или то, что от него оставалось. Старик наклонял голову низко, почти до тарелки, очевидно стремясь как можно больше сократить расстояние между тарелкой и ртом. Его пальцы шарили по булочке, но не находили в ней опоры; когда старик наконец крепко ухватывал ее, булочка издавала короткий сопящий звук.
В то же самое время раздавались и другие звуки, которые шли не от булочки, а изо рта мужчины. Я видел, как его язык что-то ищет внутри рта; сначала он колыхался у передних зубов, а потом снова исчезал в глубине, чтобы обстоятельно ощупать задние зубы. Рот раскрывался шире, и губы складывались в трубочку, направляясь к остаткам сэндвича, размачивая белый хлеб, который пальцы поднимали кверху.
Вообще-то, теперь я смотрел только на пальцы; эти пальцы, особенно обгрызенные до самых кутикул ногти, служили окончательным доказательством того, что я не ошибался с самого начала.
Эти пальцы – точнее, части пальцев, которые должны быть закрыты ногтями, – блестели в свете оплетенных бурыми корзинками лампочек, висевших над баром. На некоторых кутикулах виднелись остатки горчицы. Я подумал, что не видел господина Бирворта больше четверти века. Вероятно, все эти годы он не переставал грызть ногти; все это время зубы учителя французского снова и снова, все менее успешно, пытались зацепиться за остатки ногтей в отчаянных поисках отросшего ногтя.
Подумал я и о его жене. Я задался вопросом, жива ли она еще, а если да, то продолжает ли она щипать господина Бирворта за письку через ткань пижамы; продолжает ли хрюкать, как свинья, и стрижет ли волосы ежиком?
