Звезда Одессы полностью

Это требовало усилий; это требовало создания фоторобота – как отца, так и матери. Если взять госпожу Де Билде, то еще можно было с помощью компьютерной техники прокрутить ее изобильное, как именинный торт с кремом, тело на тридцать лет назад и несколькими ударами по клавишам снова превратить ее в юную девушку, ради которой совершенно чужой мужчина когда-то расстегнул штаны. А вот господин Де Билде оставался почти неизвестным; может быть, часть его лица спрятана за черным прямоугольником, чтобы затруднить опознание; в реконструкции зачатия Тиции Де Билде он не более чем статист. У него извиняющаяся улыбка: он перебрал в тот вечер; разумеется, он не хочет признавать девочку своей законной дочерью. Госпожа Де Билде удаляется обратно в Ватерграфсмер и посвящает себя воспитанию дочери. Пока еще не о чем беспокоиться: все новорожденные младенцы безобразны; некоторое время сохраняется надежда. Над колыбелью вешают погремушку. Проходят годы, но уродство остается и даже становится еще ужаснее. Это как старение: если каждый день смотреться в зеркало, оно меньше бросается в глаза. Все дело в мелких изменениях: лицо безобразно, оно остается безобразным, это отталкивает, но к этому привыкают. Так привыкают к отпиленной ноге: рана не заживает, а только перестает кровоточить.

– Я зайду завтра утром, – сказал я. – Приду посмотреть на потолок в ванной и на асбестовую крышу сарайчика.

Я постарался произнести слово «асбестовую» так, чтобы это напоминало не об оральном сексе или радиоактивных отходах, а о чем-то таком, что в мгновение ока можно удалить, как доброкачественный нарост или наполовину отвалившийся ноготь.

– Маме будет приятно это услышать.

Тиция Де Билде смотрела на меня своими жалостливыми маленькими глазками; казалось, она ожидает от меня каких-нибудь еще слов. «Силы небесные, кому пришло в голову назвать это существо Тицией?» – подумал я.

– Тиция…

– Да?

Я взглянул не нее.

– Что «да»? – спросил я.

– Вы сказали «Тиция».

С содроганием я осознал, что попробовал ее имя на язык. Я почувствовал, как вспыхивают щеки, и отступил в дверной проем, туда, где свет от лампы на лестничной клетке не падал на мое лицо.

– Вот и хорошо, Тиция, что вы пришли и рассказали обо всем этом, – быстро проговорил я, начиная закрывать дверь. – Вместе мы все решим.

Не дожидаясь ее ухода, я захлопнул дверь.

А потом? Потом – ничего. Я не пошел вниз любоваться бурыми пятнами в ванной и асбестовой крышей сарайчика ни на следующий день, ни днем позже, и вообще не стал приходить на той неделе. Но через три дня после разговора с Тицией Де Билде я открыл оба крана над ванной и уселся с чашкой кофе в кухне – почитать газету. Стараясь держаться как можно естественнее, я слегка склонил голову к плечу и стал слушать, как журчит вода, струясь по плиткам пола в нашей ванной, а потом устремляясь дальше, через порог, в коридор.

– Что я слышу? – спросил я и отпил еще кофе.

И лишь когда вода дотекла до порога кухни, я вскочил с места.

– Боже мой! – воскликнул я. – Как это возможно?

Шлепая по воде, я добрался до ванной и закрыл краны.

– Боже мой! – воскликнул я еще раз. – Надо же, опять!

Я уже начал загонять воду тряпкой обратно в ванную и тогда услышал первые звуки снизу: хлопнула дверь, потом раздались приглушенные причитания. Из коридора доносился неуклюжий топот, но направление движения оставалось неясным, словно большое, почти слепое животное в темной клетке наталкивалось на все подряд; потом раздался звук, который я не смог определить, – наверное, он был вызван падением ходунка. Тогда же залаяла и собака.

К этому времени я загнал почти всю воду обратно в ванную. Там я принялся сгонять ее к плинтусам и краям ванны, заделанным в кафель, – к тем местам, откуда, по моему разумению, в ванную первого этажа протекло бы больше всего воды. Занимаясь этим, я бросил взгляд на свое лицо в двойном зеркале над раковинами. Это лицо не просто излучало довольство. То, что я увидел в зеркале, больше походило на блаженство – хотя лицо и было взопревшим, но все же на нем читалось блаженство.

– Господин Морман!

Голос доносился из сада. Я подошел поближе к зеркалам; на щеках горел румянец. Я оскалил зубы в теплой улыбке. Потом зажмурился, щелкнул пальцами и вернул лицу серьезность.

– Господин Морман!

Судя по голосу, госпожу Де Билде явно охватила паника. Внизу произошло что-то ужасное. Например, протечка; или еще что-нибудь, не менее жуткое.

– Господи, да как же это могло случиться? – сказал я своему отражению.

Я почувствовал, что сейчас захихикаю, но вовремя овладел собой. Обеими руками я наскоро привел волосы в беспорядок и быстро зашагал к балконной двери.

Она стояла под самым балконом, на ней было темно-коричневое кимоно из ткани, которая идет на домашние тапочки: вроде войлока, но все-таки не он. Я положил руки на перила балкона и уставился на нее.

– Что вы делаете? – кричала госпожа Де Билде. – Внизу льет как из ведра!

Я не готовился, но решение пришло само собой, будто по наитию свыше; я продолжал таращиться на нее, но при этом не говорил ни слова.