В этот момент жена залпом допила кофе из кружки и пошла к двери. Там она еще раз обернулась.
– Родители тоже придут, – сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало естественно. – Они сегодня возвращаются из Франции и будут рады тебя видеть.
Я закрыл глаза. Сначала я увидел только черные пятна, а потом – длинный ряд мусорных мешков на краю тротуара.
– А Фатима придет в половине десятого, – добавила жена. – Ключ у нее есть.
– Фатима? – переспросил я.
Но ответа не последовало, а когда я открыл глаза, то увидел, что жена уже плотно закрыла за собой дверь спальни.
Мусорные мешки все еще стояли на краю тротуара. С одной стороны, это были те же самые мусорные мешки, с другой стороны – нет; они казались больше и тяжелее, чем обычно, а мусоровоза все не было видно. До меня не сразу дошла страшная правда.
Задыхаясь и хватая ртом воздух, я рывком поднялся в постели, столкнув с тумбочки стакан с водой; за запотевшим окном виднелось солнце в ярко-голубом небе. Я медленно опустился навзничь. Волна жгучей блевотины поднялась чуть ли не до самых глаз, а потом опустилась обратно, к нижним частям тела; подушка была пропитана ледяной влагой, словно кто-то разом выплакал свою многолетнюю горесть.
«А где лошадь? – промелькнуло у меня в голове. – Куда делась скачущая рысью лошадь?»
Я закрыл глаза, но сон не возвращался. Слышались голоса, шедшие, казалось, издали. Когда я снова открыл глаза, голоса не исчезли; они доносились снаружи – точнее, снизу, из сада.
Я поднялся на колени и оперся локтями о подоконник. Затем протер пальцами запотевшее стекло и стал смотреть в образовавшуюся дырочку.
Госпожа Де Билде стояла возле увитого виноградом сарайчика в глубине сада. На ней были голубые домашние тапочки и цветастый коричневый фартук, завязанный на талии. Из открытой двери сарайчика наполовину высовывался женский зад, обтянутый потертыми джинсами; я расширил дырочку и повернулся ухом к окну, но разобрать, что госпожа Де Билде рассказывала высунутому из сарайчика заду, было трудно. Потом из сарайчика показалась рука с граблями. Госпожа Де Билде яростно затрясла головой. Слева внизу появилась пятнистая собака; она пошла к своей хозяйке, обнюхала нижний край ее фартука и просунула морду через дверной проем внутрь сарайчика.
Оттуда снова показалась та же рука, на сей раз державшая зеленое пластмассовое ведро, которое весело покачивалось на солнышке. Госпожа Де Билде крикнула что-то – мне, за закрытым окном, послышалось: «смеют зайцы, не теперь». На газон бросили метлу, затем несколько пластиковых бутылок с моющими средствами. Наконец из сарайчика вылез весь зад; он проделал это, совершив ряд коротких рывков, наподобие едущего задним ходом грузовика, водитель которого лишен полного обзора через наружные зеркала. Собака отпрыгнула назад и стала смотреть с безопасного расстояния, склонив голову набок.
Я дважды собственными глазами видел дочь госпожи Де Билде и помнил, что тело ее было изнурено избыточным весом, а лицо выпирало во все стороны, словно изнутри его надули насосом; кожа на лице болезненно лоснилась; казалось, к некоторым его участкам кровь никогда не приливает, но с ними соседствовали красные пятна и лиловые точки, будто вследствие избыточного давления кровь искала выхода и сосуды лопались.
Из глубины этого ландшафта, образованного кровавыми и бескровными пятнами, недоверчиво смотрели чересчур маленькие глазки; они прятались в складках жира, как прячутся в своих норах мелкие хищники, выскакивающие наружу лишь тогда, когда мимо пробегает что-то съедобное.
– Чешую выбалдеть… хватитвзаим, – доносился голос госпожи Де Билде снизу, из сада.
– Сестра турка, – отвечала ее дочь, утирая пот со лба. – Сестра турка локти мерить.
Я перебрался обратно на кровать и тяжело вздохнул: если я желаю разобрать хоть что-нибудь, надо спуститься вниз. Из кухни, через приоткрытую балконную дверь, можно подслушивать разговор в саду, оставаясь невидимым.
На мне были только трусы и футболка. Нетвердой походкой спускаясь по лестнице, я пытался вспомнить, как зовут дочь госпожи Де Билде. Какое-то жуткое имя, при звуках которого невольно стонешь от стыда за чужое убожество; я сунул руку во влажные трусы, взялся пальцами за член, нащупал в теплом и влажном то место, где мошонка прикреплялась к коже бедра, а потом понюхал руку.
– Тиция! – сказал я. – Нет… как-то иначе… Тирца! Нет, не так…
В висках стучало, я добрался до раковины в кухне и плеснул себе в лицо холодной воды. Потом тихонько приоткрыл балконную дверь.
