– В душевой кабине обвалился кусок потолка! – вопила госпожа Де Билде. – Вы должны сейчас же спуститься! Вы должны посмотреть…
Я все еще хранил молчание. До госпожи Де Билде, очевидно, стало доходить, что я необычным образом реагирую на аварию такого масштаба. Она заморгала глазами, а на лице ее обозначились одновременно неверие и отчаяние. Это был вопрос правильного расчета: в общении двух людей, говорящих на одном языке, был некий временной сдвиг, словно в телефонном разговоре между двумя континентами по спутниковой связи, когда за каждой фразой следует пауза в несколько секунд – и лишь после нее можно отвечать.
– Что вы там стоите? – кричала она. – Вы должны прийти сюда, посмотреть и…
– Это ужасно, – перебил я ее.
Фраза, которую, вообще-то, следовало произнести уже давно и которая не отрицала наличия протечки, снова привела ее в замешательство.
– Вы это говорите, – сказала она. – Это… это…
– Видимо, я заснул. Видимо, так и было. Ванна…
Я сделал вид, будто подыскиваю слова:
– Из ванны стала вытекать вода. Это напоминало Всемирный потоп. Вода текла и текла. Все залило разом. «Господи, да как это могло случиться», – подумал я. И тогда увидел, что дело в ванне. Но было уже слишком поздно.
Госпожа Де Билде уставилась на меня. Я произнес без остановки довольно большой текст, но в самом этом тексте что-то не стыковалось, в нем было нечто искусственное, сочиненное, вроде реплик в плохо написанной радиопостановке. Ритм, в котором я произносил фразы, с паузами в несколько секунд после каждой точки, усиливал сходство с радиопостановкой.
Я видел, что она шевелит губами, но слов не было слышно. Потом она покачала головой. Из открытой кухонной двери вышла пятнистая собака и поплелась по высокой траве к кустам в глубине сада. Будь это радиопостановка, появление собаки было бы точно выверено по времени. Я закрыл глаза, чтобы улавливать только звуки: затрудненное дыхание госпожи Де Билде, шелест листьев вокруг собачьей морды, а вдалеке – гул города, шум поезда, проезжающего по стальному мосту.
Когда я снова открыл глаза, пес уже присел в кустиках. В этот раз он смотрел не на меня, а прямо перед собой, словно предпочитал остаться незамеченным; как обычно, пасть его была полуоткрыта, и с языка на траву падали капли. Но благодаря его позе в этот раз я увидел, что из мохнатой оболочки высунулся наружу, от натуги, розовый кончик собачьего члена. В то время – дело происходило, наверное, в конце февраля – ничего не было ярче во всем саду.
Я попытался вспомнить кличку собаки.
– Плут! – крикнул я громко.
Пес и хозяйка одновременно подняли голову. Пес навострил уши и склонил голову набок, как делают собаки, слыша только свою кличку; во взгляде госпожи Де Билде читался в основном испуг, точно, произнеся кличку ее собаки, я вышел за какие-то рамки. «Если бы я задел в ней то, что не задевали уже сто лет, она посмотрела бы точно так же», – подумал я и содрогнулся против воли. Во всяком случае, я завладел их вниманием.
– Тебе, наверное, хотелось бы почаще выходить на улицу, а, Плут? – сказал я. – На настоящую улицу, с деревьями, и мусорными мешками, и другими собаками. Но старушка не очень хорошо ходит по улице, а? И потом, она ходит очень медленно, так что все удовольствие быстро улетучивается. Поэтому она будет заставлять тебя срать в саду, пока там не останется ни одного местечка, где не воняет твоим собственным дерьмом.
Госпожа Де Билде тоже склонила голову набок: если я не ошибаюсь, она повернулась ко мне «хорошим» ухом. Вообще-то, ей надо было войти в дом – я же разговаривал не с ней, а с ее собакой; с другой стороны, она, возможно, могла бы что-нибудь извлечь из нашего разговора.
– Люди заводят животное, – продолжал я. – Или ребенка. И умудряются делать все
