Все вокруг пылало свирепым, несущим печали и вечный мрак пламенем. Тело Феликса падало в огненную бездну, пожираемое черными языками огня. Его разум был охвачен безумным хороводом самых невыносимых чувств и лишенных упорядоченности образов. Леденящий страх сменялся глубоким отчаянием, а на смену ему приходил неистовый гнев. Где-то в этой бесконечной тьме все еще доносились монотонные хоралы, к которым теперь присоединились тяжелые удары древних колоколов. Разум Феликса готов был уже раствориться в творившимся вокруг безумии, словно капля росы в озере отчаяния. Но тут перед глазами маленького вора вспыхнула драгоценным светом яркая вспышка, и Феликс увидел огромный глаз с двумя зрачками, из которого вытекали золотые слезы. Они несли нежный, убаюкивающий свет, и новые светлые чувства, которые разум Феликса уже успел забыть. Мысли Феликса наполнило блаженное понимание и покорное принятие собственного положения. Гнев, страх и отчаяние никуда не исчезли, но теперь он полностью контролировал их, будто в снежную бурю кто-то накинул на него теплый плащ, и теперь он мог продолжить свой путь дальше. Разум вернулся к маленькому вору, и теперь он снова мог думать и даже ощущать свое тело. И как только он понял это, над огромным глазом появились, словно отражения в воде, три величественных короны. Одна из них была сделана из плотно сплетенных друг с другом костей, и из нее сочилась кровь. Вторая была создана из чистого и прозрачного материала, напоминающий хрусталь, а ее зубья по форме походили на перья. Третья же была из серебра, и над ней сиял приятным голубым светом месяц. Короны водили хоровод на горящей бездной, и казалось, будто каждая из них хочет слиться с другой… или поглотить ее?
Не понимая, что от него хотят и что ему теперь делать, Феликс протянул дрожащую руку к коронам, но как только он это сделал, глаз закрылся и все вокруг вновь окутала тьма. На краткий миг Феликсу показалось, будто он снова начала падать в бездонную огненную пропасть. Сильный ветер затрепал его одежду, а затем он почувствовал, как упал спиной на твердую поверхность. Впрочем, это могло ему лишь привидеться, так как боли от падения он не почувствовал. И как только он это осознал, его разум быстро стал слабеть, и маленький никс потерял сознание.
Феликс неподвижно лежал на животе, боясь открыть глаза. Он помнил все, что с ним случилось после того, как рука сумасшедшего старика схватила его за воротник. Пропитанные злом горные хребты, черное солнце, омерзительный ворон, золотой глаз и три короны — все это отчетливо врезалось в его память. Вместе с этим, воспоминания о его путешествии в Меридиан будто померкли, словно они и вовсе не принадлежали ему, и он услышал рассказ про них от кого-то другого. Феликс чувствовал, как эти воспоминания улетучиваются, растворяясь в сознании, словно дым от задутой свечи. Прислушавшись к звукам, он понял, что больше не слышит заунывные напевы старика и звона колоколов. Сейчас до него доносились лишь какие-то далекие шорохи и еле слышные удары, отдающие железным отзвуком. Собрав всю свою храбрость, Феликс приоткрыл веки. В глаза тут же ударили солнечные лучи, и ему пришлось снова ненадолго зажмуриться, чтобы не ослепнуть. Он снова открыл глаза, но на этот раз осторожно, готовый к яркому свету.
Феликс лежал на серой земле, рядом с невзрачной холодной и голой скалой. Цепляясь за стремительно таявшие в его голове воспоминания, он осознал, что эта местность не похожа на южный тракт. Плавные песчаные дюны сменились угрюмой каменистой степью, а пальмы превратились в сухие деревья, которые пробивались сквозь твердую и грубую почву. На линии горизонта виднелся горный кряж и все такая же серая и нагнетающая уныние земля, покрытая засохшей травой. Такую картину можно было увидеть поздней осенью по пути в Белтейн, если следовать из Поларвейна вдоль горнего массива хребтов Ос.
Поднявшись на ноги, и все еще размышляя над тем, где он сейчас находится, Феликс осмотрел себя, но не нашел ни одного следа от ожога. Но ведь он отчетливо помнил, как его беспощадно пожирал яростный черный огонь, которым было охвачено все пространство, будто он оказался внутри раскаленной кузнечной печи. Тогда где же раны? Самое странное во всем этом было то, что все случившееся с ним не особо волновало Феликса. Его чувства, как и воспоминания, словно притупились, будто непоседливые канарейки, клетку с которыми накрыли тканью, и они тут же успокоились, решив, что наступила ночь. Феликс понимал, что после всего пережитого он вряд ли бы смог так быстро прийти в себя. Но все же одно из чувств не покинуло его. И это было любопытство.
