Ни у кого не хватило терпения дожидаться стихания бури, хотя Нафо протестовал против выхода в море с такими экипажами. Правда, волны в открытом море оставались в два человеческих роста, но вблизи берега, благодаря направлению ветра, волнение не было таким пугающим. Халдей вытребовал, однако, чтобы в каждой буксируемой лодке уселись по четыре гребца, иначе он вообще останется на берегу. Мокрые с головы до ног, но по-своему счастливые, азиаты стащили в воду лодки и попрыгали в них. Весла даже гнулись в их руках и поминутно сталкивались друг с другом, лодки ныряли, подобно водоплавающим птицам, но ничто не могло запугать людей, всю энергию направивших на достижение цели. И вместе с живыми скользили по волнам тени погибших на пути к Азии. Когда лодки миновали остров в длину, на них обрушилась вся мощь еще не утихшего моря. Подхваченные волнами и ветром лодки, с готовыми к ежеминутной гибели азиатами, неслись через узкую часть пролива к заветному берегу — вперед, вперед!
Вскоре впереди показался сам берег, окаймленный белой пеной. Нафо уже издали определил, что перед азиатами полоса обрыва, несущего не спасение, а гибель в прибое. Поскольку прилив нес воды к северу, было решено заблаговременно повернуть влево и искать какую-нибудь бухту, сулящую возможность причаливания. Ветер практически стих, что можно было лишь приветствовать, и теперь спасение было в силе рук и искусстве лавирования. Кумик, сидящий на задней лодке, оказался искусным рулевым, на что пока никто не обратил внимания. Глаза азиатов жадно обшаривали берег; в тихую погоду можно было отыскать какую-нибудь щель между утесами, но сейчас об этом нечего было и думать. И вдруг из множества глоток вырвался торжествующий крик: впереди скалистая стена была разорвана донизу, обнажая пляж шириной в несколько десятков локтей. Там волны свободно накатывали на сушу и отбегали назад. Не ожидая команды, азиаты заработали веслами как одержимые. Даже не думая о причаливании, люди попрыгали за борт и побрели, по шею в соленой воде, к желанной цели. Это был приступ какой-то безумной радости: азиаты обнимались, плясали, прыгали, падали на колени и возносили молитвы; не окончив излияний, катались по песку, оглашали окрестности бессвязными криками, даже колотили друг друга. Паладиг, забыв о престиже, не отставал от других. Среди ликующих криков до него, как сквозь вату, донесся отчаянный призыв, пролетевший мимо сознания. И лишь при повторном звучании своего имени, содержавшем откровенную тревогу, ассириец оглянулся и мигом отрезвел. Начавшийся отлив подхватил лодки со всем добром и со страшной силой уносил их в открытое море. Кумик вместе с приятелем-юношей навалились спинами на воткнутое в дно весло, вокруг которого обернулась скрепляющая две лодки веревка. Их друг-богатырь, почти опрокинувшись на спину, удерживал за нос еще одну лодку. Минута была критической; Паладиг принялся щедро рассыпать тумаки и оплеухи, стараясь вернуть друзей к действительности. Это удалось лишь частично: все устремились к лодкам, не прерывая при этом своего ликования, до них явно не доходила вся опасность ситуации. Вытянув груз на берег, все продолжали радоваться, за исключением трех новичков, повалившихся без сил на песок. Затем азиаты помчались вверх по пологому склону, желая быстрее осмотреть панораму Азии. Их ждал обескураживающий сюрприз: вокруг расстилалась пустыня. Только горы вдали оживляли пейзаж, на их склонах угадывалась лишь травяная растительность.
Непостижимым образом в сознании бывших рабов, готовых идти на смерть ради свободы, понятие Азии и родины полностью совпадали. Да, многие ожидали сразу увидеть родные места! Им даже не приходило в голову, что все они — не земляки, их дома не могут находиться в одном месте. К Паладигу обратились все взоры, удивленные и даже обиженные.
— Это Азия? Да наша родина не такая!
Предводитель поднял их на смех.
— Вы забыли, как всех нас гнали из родного дома на юг, в Та-Кемт. А потом еще на юг, в их столицу. А затем мы два месяца плыли вверх по их Хапи, к месту охоты на носорога, опять-таки к югу. И еще шли на юг к горам. Вы что, не понимаете, как далеко ваши дома? До них еще идти и идти.
— А куда?
Здесь Паладиг с потрясающей ясностью осознал, что не имеет об этом ни малейшего представления. Ему казалось, что по достижении азиатского берега все станет ясно само собой. В памяти загремели слова нубийца-проводника: «Там, говорят, пустыни еще страшнее».
Замешательство предводителя продолжалось не более секунды, так что заметил его только верный Нафо. Тут же Паладиг справился с собой и в обычной начальственной манере ответил:
— Это мы обсудим вечером. А сейчас будем благодарны новым товарищам, а то остались бы без оружия и вещей.
И чтобы впредь не забывать об имуществе! Я сам тоже хорош, совсем не подумал об отливе! — после чего стал отдавать приказания, четкие, как всегда.
