– Ну, тогда я непременно должен вам показать город. Тамошний Кремль – просто диво как хорош. Вашей очаровательной спутнице он непременно понравится, – Иляшевич бросил масленый взгляд на Полину. Она на миг оторвалась от книги и ласково улыбнулась ему.
– Mais certainment, monsieur, avec plaisir[37] – сдержанно поблагодарил Панчулидзев, которого раздражало это неприкрытое заигрывание с той и другой стороны. Он решил перевести разговор на другой предмет и спросил: – А что думаете вы, ваше высокоблагородие, о возможной продаже наших американских колоний?
Иляшевич, продолжая поглядывать на Полину, заметил:
– Сие, ваше сиятельство, полагаю абсолютно невозможным.
– Отчего же абсолютно? Я слышал, что такие идеи витают в самых высших кругах…
Иляшевич развернулся к Панчулидзеву всем телом:
– От идей до воплощения дистанция огромного размера, ваше сиятельство. Тем более идея-то сама по себе ненова.
– Как это? – искренне изумился Панчулидзев.
Иляшевич не упустил возможности блеснуть эрудицией перед понравившейся ему дамой, тем самым пытаясь вовлечь её в беседу:
– Об этом широкой российской публике вовсе неизвестно, но в 1854 году, как раз перед Крымской войной, посланник Стекль и российский вице-консул в Сан-Франциско господин Костромитинов вели переговоры о продаже наших американских земель и даже подписали некое соглашение об их передаче американцам на три года, якобы для того, чтобы уберечь колонии от нападения англичан и французов… Когда же руководство Российско-Американской компании известило наше представительство о нейтралитете, которого ей удалось добиться в переговорах с Гудзонбайской компанией на весь период военных действий, Костромитинов и Стекль сразу аннулировали свой договор. А когда о нём всё же раструбили английские газеты, стали убеждать всех, что сделка была мнимой, так сказать, для отвода глаз и с одной целью – спасти колониальное имущество и сами русские колонии от захвата противником. История сия долго обсуждалась между дипломатами. И хотя посланнику и его помощнику удалось как-то оправдаться, Государь Николай Павлович тогда дал ясно понять, что ни о какой продаже Аляски речи быть не может…
Панчулидзев слушал Иляшевича в пол-уха. От его внимания не ускользнуло небольшое происшествие, случившееся во время их разговора.
Полина, как будто случайно, вдруг уронила свою книгу на пол и наклонилась за ней. Молодой человек кинулся ей помочь, и они, столкнувшись лбами, рассмеялись.
Молодой человек, сильно заикаясь, принялся извиняться по-английски. Полина ответила ему и что-то спросила. Панчулидзев, который по-английски едва выучился читать, ничего из их начавшегося диалога не понял. Он едва удержался, чтобы не призвать Полину вести себя скромнее…
Иляшевич, увлёкшись, самозабвенно продолжал вещать:
– Теперь же, когда привилегии для Российско-Американской компании, пускай и несколько ограниченные, продлены ещё на двадцать лет, думаю, что все слухи о её продаже есть не более как досужие домыслы завистников и недоброжелателей. Вы же сами видели, ваше сиятельство, сколь почтенные люди входят в ряды акционеров… Нет, нет и ещё раз нет, говорю я вам, продажа наших земель на Аляске просто невозможна и крайне невыгодна для всех…
Панчулидзев едва не брякнул, что у него имеются совсем другие сведения и из самого достоверного источника, но благоразумие взяло верх.
Иляшевич ещё долго рассказывал, как сам ходил к берегам Аляски на компанейском парусном корабле, какие красоты и изобилие всяких рыб, зверей в тамошних местах, как дерзки бывают с русскими обитающие там аборигены – индейцы-тлинкиты, которые обезображивают свои губы деревянными лоточками – колюжками…
Его воспоминания были столь интересными, что в иной обстановке полностью захватили бы Панчулидзева. Но тут он сидел, как на иголках, время от времени тревожно поглядывая на мирно беседующих Полину и иностранца. Его злило, что он не понимает, о чём идёт речь, что Полина разрумянилась и явно пытается понравиться этому угловатому молодому человеку. Поэтому он искренне обрадовался, когда во Владимире в купе заглянул кондуктор и попросил:
– Господа хорошие, растолкуйте, Христа ради, господину иноземцу, что освободилось место в купе, где едет его попутчик. Можно его преподобию перейти туда-с.
Полина перевела слова кондуктора молодому человеку. Он откланялся и вышел, подарив ей на прощание книгу, которую держал в руках.
Иляшевич, воспользовавшись стоянкой, вышел покурить на перрон.
Едва за ним закрылась дверь, как Панчулидзев, которого душило бешенство, обрушил на Полину гневные слова:
– Сударыня, вы ведёте себя, как обыкновенная кокотка. Едва ли не в объятья бросаетесь первому встречному. Вы бы видели себя со стороны…
Полина мгновенно вскипела:
– Кто вам дал право упрекать меня, князь? Я вам – не жена и даже не невеста, хоть и согласилась, чтобы вы меня так называли. И знаете, это моё дело: с кем заговаривать и как себя при этом держать! Захочу и…
Она не договорила, что сделает, если захочет. Панчулидзев уже устыдился себя, своего гнева.
