– Простите меня, мадемуазель. Я явно погорячился… – промямлил он.
Полина вскочила, заломила руки и прошлась из угла в угол купе с таким выражением лица, как будто у неё внезапно заболели зубы. Так же внезапно она опустилась на своё место и сказала уже не так сердито:
– Вы – несносный человек, князь, эгоист и женоненавистник. Вы совсем не понимаете меня, – она пристально посмотрела на понурившегося и пристыженного Панчулидзева и вдруг сменила гнев на милость: – Но я не сержусь на вас. Вы, князь Георгий, как малое и неразумное дитя. На вас невозможно сердиться по-настоящему. Ну, отчего, скажите мне на милость, вы вздумали ревновать меня? И к кому? К старику-отставнику и к англиканскому священнику?
Панчулидзев опешил:
– Так ваш собеседник – священник?
– Ну, конечно же. Диакон Чарль Лютвидж Доджсон. Он так мило заикался, когда произносил своё имя – До-до-доджсон…
– Вот видите, вы сами говорите – мило…
Полина пропустила его реплику мимо ушей.
– Он – не просто священник, а ещё математик и писатель. Вот видите, это он написал сам, – она протянула Панчулидзеву книгу, переводя название: – Льюис Кэрролл. «Приключения Алисы в стране чудес».
Панчулидзев полистал книгу, с картинок на него глянула маленькая девочка с большими бантами, которая чем-то напоминала саму Полину, если сбросить ей лет десять-двенадцать…
– Посмотрите, князь. Как чудесно он пишет, – она отняла книгу и прочла: – «Я знаю, кем я была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась…» или вот ещё: «Вам никогда не хотелось походить вверх ногами?» Правда, весело, князь? Вам не кажется, что это написано про меня?
– Очень похоже, – улыбнулся он, не имея больше сил дуться на неё.
В этот момент в купе вошёл Иляшевич, и поезд тронулся.
Весь отрезок пути до Нижнего Новгорода Полина была так мила и непосредственна, что совсем очаровала Иляшевича и полностью помирилась с Панчулидзевым.
В Нижнем Новгороде Иляшевич, как обещал, повёз их на Дятловы горы. Тринадцатибашенный Нижегородский кремль из красного кирпича был и впрямь изумителен. Иляшевич с видом знатока представил им каждое строение:
– Это Коромыслова башня. Есть легенда, что в её основании замуровано тело девицы. В старину считали, что это делает башню неприступной…
– Какая дикость! – скривилась Полина. – В Европе бы так никогда не поступили…
Панчулидзев иронично возразил:
– Да-да, особенно в Германии, где в Средние века любую красавицу считали ведьмой и тащили на костёр.
Иляшевич поддержал его:
– С той поры, милая графиня, доложу я вам, и нет среди немок настоящих красавиц. Одни каракатицы, прости меня всевышний…
Они побывали в старинном Михайло-Архангельском соборе, постояли у могилы Минина, где, по словам Иляшевича, однажды сам Пётр Великий в благоговении пал ниц. Осмотрели гранитную пирамиду, сооружённую в честь спасителей Отечества – мещанина Минина и князя Пожарского. Полюбовались с откоса Часовой горы на заснеженную Стрелку, где сходятся Волга и Ока…
На почтовой станции наняли лошадей и дружески, почти по-родственному простившись с растроганным Иляшевичем, двинулись дальше.
Всю долгую, в семьсот вёрст, дорогу до Казани, пока крытую кибитку швыряло на ухабах разбитой и раскисшей дороги, Панчулидзев и Полина то ссорились, то мирились.
– Вы не умеете радоваться жизни, князь Георгий! – подначивала она.
– А что попусту радоваться тому, что каждый миг приближает нас к смерти…
– И вы после этого ещё называете себя верующим человеком. Вы просто жалкий мизантроп, дорогой князь! Как вы не понимаете, что жизнь прекрасна сама по себе! Жить, дышать, видеть всё, что вокруг, это уже – удовольствие! По крайней мере, так считают китайцы. И с ними я согласна…
– Рад, что вы хотя бы с китайцами нашли общий язык… – кисло усмехнулся Панчулидзев.
Полина вдруг расхохоталась, звонко чмокнула его в щёку, но тут же заявила, что запах его одеколона ей вовсе не нравится и что на ближайшем постоялом дворе ему надлежит умыть лицо с мылом, иначе она с ним дальше не поедет…
В Казани ямщик подвёз их к дому, указанному Завалишиным, в час, когда с минарета соседней мечети муэдзин стал созывать правоверных к вечерней молитве:
– Аллах акбар! Аллах керим! – пронзительно взывал он к Аллаху великому и милосердному.
Панчулидзев, прислушиваясь к незнакомым словам, огляделся.
Дом, где некогда квартировал Завалишин, был довольно крепкий, двухэтажный, с железной двухскатной крышей. На стук отворила старушка в чепце, оказавшаяся хозяйкой – вдовой отставного чиновника Чижикова. Она пригласила Полину и Панчулидзева пройти в гостиную. Долго сквозь толстые стёкла очков вчитывалась в записку Завалишина, поднеся её к тусклой керосиновой лампе. Кряхтя и держась за поясницу, закутанную шалью, по скрипучим ступеням поднялась наверх и после продолжительного отсутствия вернулась с пакетом, который вручила Панчулидзеву.
Он поблагодарил и собрался откланяться, да старушка удержала:
– Куда ж вы, милые, на ночь глядя? Оставайтесь у меня. Комнаты-то после отъезда Диметрея Еринарховича всё одно пустуют.
