Она так смешно назвала Завалишина, излучала такую доброту и незатейливость, что Панчулидзев дал согласие остаться.
За чаем, который Чижикова подала с печатными пряниками и местными татарскими сладостями – чак-чаком и засахаренными яблоками и грушами, она всё нахваливала своего бывшего постояльца, всё жалела его:
– Вот ведь какой был человек энтот Диметрей Еринархович. Всё о других пёкся, не о себе. Почто его из Сибири к нам выслали? Всё за то, что он о народе страдал. А сам – вдовец, человек-от несчастной. Супружницу его Апполинарией, как вас, барышня, прозывали, Апполинарией Смоляниновой. Так вот оная Апполинария, Господи святый, совсем молодой преставилась и даже деток ему, Диметрею Еринарховищу, не оставила… Так бедный в одиночку и мыкается… Вон оно как в жизни бывает…
Панчулидзев прихлёбывал чай, терпеливо слушал старушку, мечтая поскорее вскрыть полученный пакет.
Это удалось сделать только поздним вечером, когда они с Полиной поднялись в отведённые для них комнаты и остались одни.
Полина в нетерпении покусывала губы, глядя, как он разрывает грубую обёрточную бумагу и кладёт перед собой на стол книжку в зелёном сафьяновом переплёте.
Перед самым отъездом из Санкт-Петербурга я ещё раз увиделся с моим будущим начальником – бароном Стеклем. Полномочный посланник просто лучился счастьем и не скрывал этого.
– Поздравляю вас, любезный фрер, вчера, слава Создателю, случилось то, чего мы так долго ждали! – едва поздоровавшись со мной, торжественно произнёс он.
– Вы так взволнованы, ваше высокопревосходительство… Наверное, произошло что-то важное? – как можно учтивее спросил я, хотя сердце моё сжалось от недоброго предчувствия.
Стекль ответил с придыханием:
– Entre nous soit dit, mon excellentle amie[38], вопрос о продаже наших американских владений практически решён. – Государь император всемилостивейшее принял наше предложение и поручил мне провести по этому поводу переговоры с американской стороной…
Это известие меня поразило.
– Вы говорите, наше предложение?.. С этим как-то связана наша… – я осёкся на середине вопроса.
– Меня учили быть осторожным, – взгляд Стекля мгновенно похолодел. Он приложил к груди два пальца и пошевелил ими. Я знал этот условный знак ордена: он употребляется в случае, если кто-то из братьев совершает неразумный поступок.
Я потупился.
Стекль, проведя этот урок конспирации, так же быстро сменил гнев на милость. И хотя на мой вопрос он напрямую так и не ответил, но в нескольких словах пояснил, что 16 декабря собирались здесь, в Министерстве, тесным кружком, что был сам Император, что заседали не более часа и единодушно решили – Аляску продать Северо-Американским Соединённым Штатам. Et rien de plus![39]
У меня хватило разума не проявлять любопытства. Но, прощаясь, я всё же спросил:
– Ваше высокопревосходительство, в связи с принятием такого важного решения как-то изменяется моя миссия на Ситхе? Должен ли я известить правителя колоний, что решение принято?
– Ни в коем случае! Решение, о коем я сообщил вам, должно до поры до времени держаться в строжайшей тайне. Князь Максудов обо всём узнает в свой срок. А вам надлежит точно следовать инструкции.
Мы простились. Вопросов у меня осталось немало. Почему совещание провели в такой секретной обстановке? Кто принимал в нём участие? Как удалось убедить его величество в необходимости продажи русских земель? С чем связано такое ликование барона, если собирались, по его же словам, тесным кружком, то есть – только свои? И главный вопрос: как связана с принятием столь судьбоносного решения наша таинственная ложа?
На некоторые из этих вопросов я получил ответы прямо в этот же день и там, где не ожидал, – в Восточно-Азиатском департаменте нашего министерства. Инструктировал меня барон Фёдор Романович Остен-Сакен, который занимался вопросами американских колоний.
Барон оказался человеком сравнительно молодым, лет за тридцать, общительным и очень приятным. Мы как-то быстро нашли общий язык и взаимопонимание. Вопросами колоний барон занимался давно и интересовался очень живо. В этом прослеживалось не одно только служебное рвение. Его родной брат Константин Романович недавно был назначен российским консулом в Сан-Франциско. Помимо приветов брату, которые я, разумеется, обещал незамедлительно передать, как только окажусь в Калифорнии, Остен-Сакен снабдил меня подробнейшими наставлениями относительно моего пребывания в колониях, дал несколько дельных советов, на что следует обратить особое внимание в беседах с колониальным начальством.
Я осторожно поинтересовался, знает ли он что-нибудь о недавнем совещании в министерстве.
– Как мне не знать, – удивился он. – Мне было поручено рассылать приглашения участникам… В том числе и самым высочайшим особам…
Я прямо сказал, что знаю об участии в совещании Государя и Стекля.
Остен-Сакен усмехнулся:
