«Обождите! — поморщатся братья. — Вы же давно видите, что у вас получается, мягко говоря, не то? Что все почти результаты вашей деятельности оказываются противоположными целям? Что вы скоро можете ухайдакать и самих себя и биосферу?». «Ага, — въедливо заметим мы, — значит, вы против технического прогресса вообще?» От такого вот аргумента, по нашим понятиям, любой здравомыслящий голос начинбет хрипеть, заикаться, после чего хозяин голоса машет руками, и бормоча под нос нечто нечленораздельное, спешит покинуть трибуну… Но наши братья, наверное, просто посмотрят на нас и… ничего не скажут. Промолчат. Потом они, может статься, исследуют и тщательно взвесят наши возможности и намерения.
И, надо думать, ужаснутся: да ведь эти сапиенсы не сегодня-завтра намерены выйти в Большой космос, в иные системы, на другие миры, чтобы и там наводить свои порядки! Нет, надо как-то изолировать этих психов, что-то нужно с ними делать, пока не поздно… И, можно предполагать, сделают.
Вот ведь какая получается нелепица: мы, можно сказать, всей душой — туда, а нас — тоже со всей душой — оттуда… Так что же делать?»
Лена не знала — что делать и как делать. Наверное, завтра, когда рукопись прочтет завотделом, он спросит: «Так что же делать?» «Может быть, — предложит Лена, — нам следует, прежде всего, победить в себе остатки детского антропоцентризма. Нам нужно сломить в себе эту идиотскую гордыню, проистекающую из поистине дьявольских постулатов, вроде: «Человек — царь природы», «венец творения» и тэдэ. Человек, прежде всего, часть природы, в лучшем случае — гребень эволюции. И если человек сам погибнет, в порядке самодеятельности, природа сумеет воссоздать это двуногое. А вот если он погубит природу, его песенка спета…» Так она скажет. И хорошо, что записала, пока не забыла… Что еще? Она снова перечитала написанное — и снова у нее возникло это странное чувство реальности невозможного, невероятного: кто-то смотрел на нее с доброй улыбкой и, укоризненно покачивая головой из стороны в сторону, ждал ответа… А в воздухе будто звучал еще все тот же, самый главный вопрос: «Вы же отлично видели, что у вас получается, мягко говоря, не то?».
Потом вдруг ее приподняла какая-то теплая, могучая волна, и Лена, отдаваясь ей, с пугающей отчетливостью осознала вдруг ярко вспыхнувшую в мозгу мысль-приказ: «Пиши!».
Она склонилась над машинкой, и пальцы ее заработали с удивительной быстротой. Раньше о такой вот технике она не смела бы даже мечтать… А сознание будто раздвоилось. Она наблюдала себя откуда-то со стороны, и ей доставляло удовольствие, что она так быстро, совершенно не задумываясь, пишет довольно дельные вещи. В то же время она сознавала и то, что ее внимание сделалось предельно сконцентрированным на беге рождающихся и гаснущих мыслей-стремительном потоке мышления, который мчался будто даже вне ее, во всем окружающем пространстве. Но она каким-то необъяснимым образом ощущала себя частью этого потока, исполнителем его воли. Она понимала, что обязана донести до людей то, что ей сейчас предлагается.
В то же время ощущение раздвоенности не оставляло, делалось все отчетливее. Она уже не боялась потерять основную линию — пальцы подчинялись ей безусловно, им будто уже не было никакого дела до того, что думеет журналистка Балашова о себе и о происходящем. Они выстукивали то, что им предлагалось, оставляя Лене сколько угодно времени заниматься самоанализом и гадать о таинственных процессах в собственной психике…
«Похоже, что я настроилась не какую-то волну, думала Лена, глядя, как бегут по листу все новые строки. — Любопытно, что скажет по этому поводу Новский? Неужто неверен постулат, согласно которому в мозгу может существовать только один очаг возбуждения, одна доминанта? Или это какаято патология мышления? Ой, мамочки-, как бы не свихнуться…»
Она размышляла о происходящем, а пальцы ее продолжали летать над клавиатурой портативки.
Она размышляла и одновременно читала то, что у нее получается, улыбаясь самой себе, довольная собой и всем происходящим. И вдруг ей показалось, что она пишет что-то не то… Или не так?
Лена мысленно сказала себе «стоп!» и перечитала несколько последних абзацев.
«Любое живое существо концентрирует в себе то лучшее, оптимальное, наиболее гармоничное, что есть в среде его обитания. И если это существо наносит хоть какой-то вред, ущерб среде своего обитания, тем самым оно губит себя.
Всей своей сущностью вы вписываетесь в природу, вы жадно ловите малейшее ее движение, каждое ее дыхание, чтобы жить. Вы получаете из среды громадное количество информации, идущей мимо «официальных» органов чувств, специализированных на получение сиюминутной информации.
