Когда темнота стала практически непроглядной, Райнек включил
Морда стоящей рядом с ним гончей была почти на уровне его головы. Замечательная у него получилась собака. Всего два дня поисков и никаких тебе медитаций. Мастер Ургам вложил в него достаточно силы, чтобы он мог обходиться без них. Боло бы порадовался за своего ученика. Наверняка бы порадовался. Только его больше нет. И гончую он назвал в честь той девчонки из «Кленовой ветви», что была так к нему добра. Он даже надеялся, что может быть, у него с ней что-нибудь да получится…. Кто-то убил ее, когда он, Райнек, махал киркой в Шанаме. Кому интересно она могла помешать? Обиженный пьяный клиент? Ночной грабитель? Хозяйка Ветви только развела руками и больше он никогда туда не приходил. Может и правильно, что мать тогда выгнала его из дома? Смерть давно идет за ним по пятам. И сюда, тоже пришла. Только теперь он привел ее сам…
Райнек зажмурил глаза и подставил лицо лёгким порывам прохладного ветра. Зачем? Зачем память настойчиво рисует ему эти картины из прошлого? Как оправдание за то, что он уже совершил и ещё только собирается совершить? Но он же не сомневается в выбранном пути! Люди приносили ему только боль. За редким исключением. Перед глазами медленно проплыли лица отца, Экима, Мирны, Боло…
Растущий организм требовал женщину. Женщины требовали денег… У матери просить их не хотел. Какой он после этого мужчина? Работу себе так и не нашёл. Нормальные работодатели сторонились его, так же как и сверстницы, а идти работать в порт или записаться в армию не позволяло здоровье. В итоге он стал все чаще возвращаться домой по утрам. Матери врал, что устроился работать фонарщиком. А сам… В Шанаму, медный рудник, который жители города Семи Ветров в просторечье называли кастрюлей, он попал на полгода. За воровство. Через день, после того как встретил свою двадцать вторую весну. Там он и познакомился с Боло.
Боло — старый одинокий вор, которого на руднике сторонились даже матёрые душегубы. Зачем трогать сумасшедшего? Правда сумасшедшим Боло не был. Ну разве только немножко и не очень часто. Каторжане говорили, что на нем висит печать богини справедливости. Ведь не просто так он каждые пять лет попадал на каторгу по мелочам, словно бы сам отмерял себе положенный срок? Райнеку он никогда об этом не говорил.
Они нашли друг друга, лысый с трудом произносящий слова старик и молодой, ненавидящий весь окружающий его мир парень. Может быть, только благодаря Боло, в нем притупилась та гложущая его душу боль.
Их освободили в один день.
— Т-ы-ы, зн-а-ешшь, где м-еня н-а-йти, — произнес старик, когда они дошли до городских ворот. Он тронул его за руку, понимающе улыбнулся и растворился в толпе спешащих по своим делам горожан.
А потом был тот памятный разговор с матерью…. Он просто выслушал ее, развернулся и, едва сдерживая слезы, ушел. В тот день он плакал последний раз в жизни.
Следующие два года он прожил у Боло.
Городские катакомбы по площади едва ли не превышают Вайдарру. Фактически целый город под городом. Да, в них обитает множество неприятных тварей, но если знать их повадки и места обитания, то вполне можно жить. Боло знал. Он вообще много чего знал и умел.
Раз в неделю они выбирались в город на заработки. Ровно половину своих денег Райнек тратил на шлюх, которых в катакомбах и городских трущобах жило предостаточно. Но вторую половину всегда откладывал. Где-то глубоко в душе он надеялся, что мать все-таки поймет его и простит. Но ни мать, ни сестру, ни племянниц он так больше ни разу и не увидел. А Боло… он не учил Райнека жить. Он просто его учил. Учил бесшумно передвигаться, заметать за собой следы, открывать любые замки.
Общались они в основном жестами. В те редкие припадки, которые порой случались у старика, Райнек бессменно сидел у его постели. Вытирал с его губ выступающую на них желтоватую пену и слушал безумные речи. Припадок заканчивался, его старший товарищ на неделю уходил в себя, а потом все возвращалось на круги своя. Старик фактически заменил ему отца, и те два года Райнек чувствовал себя почти нормально. Нет, ненависть не делась никуда. Просто немного притупилась боль.
Они никогда никого не убивали, их тоже никто не трогал, а те редкие облавы, которые городская стража иногда устраивала в катакомбах, до них не доходили ни разу. Так все и продолжалось бы, если бы не тот день. День, когда его дар проснулся окончательно.
