Устроились на улице, под навесом. Не слишком уютно, несмотря на то что Костас с Полей попытались придать жилой вид двору.
Ничего, уже куплен удачный участок, на пригорке, с видом на реку. Там построят дом со всеми удобствами, уютом, с учётом потребностей каждого члена большой семьи.
А пока – вот так.
Навес из профнастила, рядок самшитов и других вечнозелёных в кадках, мебель из ротанга, тут же детская площадка и игрушки, живущие самостоятельной жизнью, в миграционные потоки которых лучше не вмешиваться. Плюшевый кот окопался на садовых качелях, рядом с ним белый слон, щедро разрисованный гуашью, на самих качелях следы слайма, как непременный атрибут уюта, да.
Лукьян уселся, обвёл взглядом стол, на котором стояло несколько флорариумов – это только недавно Костас узнал, что композиция растений в стеклянной таре называются флорариум. До жениться на Полюшке обходился без этих архиважных сведений. Там же пристроилась парочка моссариумов. Век живи, дураком помрёшь, в общем.
Лукьян отхлебнул пива, взял в руку стеклянную колбу, начал недоумённо разглядывать, то, что видел.
– Что это? – покрутив, оглядев со всех сторон, спросил он.
– Моссариум, – блеснул знаниями Костас.
– Звучит, как что-то на ядовитом… – Лукьян отодвинул композицию, косясь с опаской.
– Моссариум – от английского moss, в переводе мох. Флорариум, где много мха – это моссариум, – выдал Костас с важным видом.
– Только не говори, что этой фигнёй занимаешься ты, – раскатисто загоготал Лукьян, сотрясая звуками лужёной глотки округу.
– Поля занимается, – Костас покосился на окна супружеской спальни. – И лучше бы тебе оценить эти гениальные творения флористики, если не хочешь отправиться в ближайший лес за…
– Ландышами, – перебил, загибаясь от смеха Лукьян.
– Мхом, ветками и прочими природными материалами. Ближайший лес, напомню, километрах в ста отсюда, идти придётся босиком, твоя сестра не знает жалости, – гася ржание будёновского коня, продолжил Костас, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное лицо.
Новое увлечение Поли застало его врасплох, честно сказать. Он был готов к пищевым капризам – селёдка с арбузом, шоколад с куском полиэтилена, в три часа ночи понюхать шпалы. Готов к ремонту во всём доме – частично делали, однако ничего грандиозного не предвиделось.
Но к моссариуму, прости господи, жизнь его точно не готовила. То, что ему придётся ехать в предгорье, ползать среди реликтового леса, собирать мох, лишайники, ветки… он никак не мог предположить.
– Слушай, она продаёт эти штуки, или что? – Лукьян ещё раз покрутил колбу. – Лизка, помню, деревце маленькое выращивала. Банзай, что ли называлось… вот такая херня, – показал пальцами расстояние сантиметров десять, – стоила, как фикус до потолка.
– Не продаёт. Просто делает. Сидит, ковыряется целый день, любуется. Три раза в офис не поехала, потому что её «вдохновение посетило», – усмехнулся Костас, вспомнив радостное личико Полюшки, какой-то совершенно безмятежный взгляд в тот момент, когда она вдруг решила, что отлаженный, как часы, механизм не развалится от пары дней её отсутствия.
– Так и передумаю лицо тебе рихтовать, – задумчиво проговорил Лукьян. – Выходит, Поля впервые в жизни расслабилась, по-настоящему. Она ведь всю жизнь самая-самая, даже там, где изначально не давалось – лучшая. Всегда рвалась вперёд, рвала, метала, достигала, а сейчас мох в баночки укладывает… без очевидной пользы, заметь. Не знаю, насколько её хватит, но то, что у моей сестры появился такой опыт, заслуживает твоего целого носа, – с толикой юмора, но совершенно серьёзно сказал Лукьян, заставив Костаса посмотреть на моссариум этот с другой стороны.
Выходит, это символ стабильности, веры в него, как в мужика, отца семейства, мужа, а не стекляшка со мхом и ветками.
Придётся соответствовать. Не то, чтобы Костас не собирался до этого момента, он твёрдо знал, что собирается сделать счастливой Полю, детей их семьи, общих, сводных, будущих – всех без исключения, но прямо сейчас понял, что не просто собирается, а сдохнет, но сделает.
Потому что они – его жизнь, его любовь, его настоящее, прошлое и будущее. Его навечно.
– Так что, бонсай-то ваш вырос? – прокашлявшись, спросил Костас, глотнул пива.
– А, нет, конечно, – махнул рукой друг. – Меня дома чаще нет, чем есть, у Лизки же ничего никогда не росло, не приживалось. Раз в сто лет, но поливать-кормить надо, сдох бонсай.
– Как она, кстати? Почему не привёз? Всё-таки свадьба сестры… Дело ваше, – Костас поднял руки, показывая, что претензий к другу не имеет, в личное лезть не собирается.
Не прилетела жена, значит, не прилетела. Мало ли, какие проблемы у беременной могут быть. Рассказывать об это никто не обязан.
– Да… – Лукьян покосился на Костаса, почесал нос, свёл глаза к переносице, кривляясь, пробурчал что-то невнятное, по типу «пу-пу-пу», выдал: – Развелись мы. Не знаю, как своим сказать. Мать носится с идеей нянчиться с внучком, как курица с яйцом, приданое покупает, имя выбирает.
От неожиданности Костас выронил бутылку. Пока убирал следы аварии, пытался прийти в себя от новости.