Создатель этого парка — строитель, как говорили некоторые, и самого Диаспара — сидел со слегка опущенными глазами, как будто изучая чертежи, разложенные на коленях. На лице его застыло то странное, ускользающее выражение, которое озадачивало уже многие поколения жителей города. Некоторые приписывали его лишь странной прихоти скульптора, но другим казалось, что Ярлан Зей улыбается чему-то скрытому, какой-то непонятной шутке.
Само здание было загадкой: летописи города не хранили никаких записей о нем. Элвин даже точно не знал, что означает слово “Гробница”. Вероятно, Джесерак мог бы сказать, потому что он очень любит собирать вышедшие из употребления слова и вставлять их в свою речь, вызывая замешательство у слушателей.
С этой удобной возвышенности в центре города Элвин хорошо все видел: перед ним как на ладони простирался парк, вершины деревьев, а дальше — город. Первые здания начинались приблизительно в двух милях и образовывали как бы невысокий пояс вокруг парка. За ними уровень за уровнем шли, поднимаясь вверх, башни и террасы, которые и являлись основной частью города. Миля за милей медленно поднимались они к небу, становясь все более сложными и давящими своей монументальностью. Диаспар, спланированный как целое, был единой могучей машиной. Хотя его внешняя сторона поражала своей сложностью, она только лишь в незначительной мере демонстрировала спрятанные от глаз чудеса техники, без которых все эти громадные здания были бы безжизненным склепом.
Элвин пристально всматривался в границы своего мира. В десяти — двадцати милях отсюда находились внешние бастионы города, но на таком расстоянии в деталях они были не видны. На этих бастионах покоилась крыша неба. За ними уже не было ничего. Ничего, за исключением щемящей пустоты пустыни, в которой человек скоро сходит с ума.
Тогда почему же эта пустота манила его к себе, не привлекая больше никого из тех, кого он знал? Он пристально вглядывался вдаль, поверх разноцветных спиралей и зубчатых башен, окружающих жилье человечества, как будто пытался найти ответ на свой вопрос.
Ответа, однако, он не нашел. Но в этот самый момент, когда его естество жаждало непостижимого, он все решил. Теперь он понял, для чего ему жизнь.
Джесерак оказывал не такую уж большую помощь Элвину, и ему иногда казалось, что наставник просто не склонен к сотрудничеству. Это было не совсем так. В течение долгой карьеры наставника Джесераку не раз задавали подобные вопросы, и он не верил, что даже
Правда, в поведении Элвина стал проявляться определенный налет эксцентричности, который впоследствии нужно будет откорректировать. Он не влился, как это должно было быть, ни в невероятно сложную общественную жизнь города, ни в фантастические миры своих сверстников. Он не выказывал интереса к возвышенной сфере мысли, хотя в его возрасте это и неудивительно. Более странной была сумбурная любовная сторона его жизни. Очевидно, нельзя было ожидать, что он сможет образовать постоянное партнерство, по крайней мере в течение столетия: кратковременность его связей уже стала хорошо известна. Романы были бурными — пока они продолжались. Но ни один не длился больше нескольких недель. Казалось, Элвин может интересоваться только чем-то одним в каждый конкретный период времени. Иногда он полностью включался в эротические игры своих сверстников или исчезал с избранницей на несколько дней. Но как только настроение проходило, наступали долгие периоды, когда, казалось, его совершенно переставало интересовать то, что было основным занятием его возраста. Это было плохо для него, но еще хуже для его брошенных подруг, уныло бродивших по городу, — им удавалось найти утешение только через очень длительный срок. И, как заметил Джесерак, Алистра пребывала сейчас именно в таком несчастном состоянии.
Не то чтобы Элвин был бессердечным или ни с кем не считался. В любви, как и во всем, он, казалось, искал чего-то, чего Диаспар не мог ему дать.
Ни одна из этих черт не беспокоила Джесерака. От
