Только почувствовав себя по-настоящему дома, он начал вызывать своих друзей. Он начал с Эристона и Этании, скорее из чувства долга, чем из желания снова увидеть их и поговорить. Он не расстроился, когда автоответчик сообщил, что их нет, но оставил для них уведомление о своем возвращении. В этом не было необходимости, поскольку весь город уже должен был знать о том, что он вернулся. Однако Элвин решил, что они оценят то, что он о них вспомнил. Он начинал учиться проявлять внимание к окружающим, хотя делал это неосознанно. А это только тогда ценится, когда проявляется спонтанно.
Затем, повинуясь неожиданному порыву, Элвин вызвал номер, который Хедрон дал ему давным-давно в Башне Лоранн. Он, конечно, не ожидал ответа, но надеялся, что Хедрон оставил для него какое-нибудь сообщение.
Расчет оказался верным, но само сообщение было совершенно неожиданным.
Стена исчезла, и перед ним предстал Хедрон. Шут выглядел усталым и нервным, он не был похож на того уверенного в себе и немного циничного человека, выведшего Элвина на дорогу в Лис. У него был затравленный вид, а говорил он так, будто торопился.
— Элвин, — начал он, — это запись. Только ты один можешь получить ее, и делай с ней что хочешь. Для меня это не имеет значения.
Когда я вернулся в Гробницу Ярлана Зея, оказалось, что Алистра следила за нами. Она, должно быть, рассказала Совету, что ты покинул Диаспар и что я помогал тебе. Очень скоро меня начали искать прокторы, и я решил скрыться. Я к этому привык. Я не раз уже так поступал, когда мои шутки оказывались неудачными (тут Хедрон на время стал самим собой, подумал Элвин). Им бы меня и за тысячу лет не сыскать, но это чуть было не сделал кто-то другой: Элвин, в Диаспаре чужие. Они могли прийти только из Лиса, они ищут меня. Не знаю, что это значит, но мне это не нравится. То, что они чуть меня не поймали, находясь в чужом городе, означает, что они обладают телепатическими способностями. Я могу бороться с Советом, но с такой неведомой опасностью мне встречаться не хочется.
Поэтому я делаю то, что Совет мог бы заставить меня сделать: мне уже не раз этим грозили. Я ухожу туда, куда за мной никто не пойдет, и там мне не страшны никакие перемены в Диаспаре. Возможно, я поступаю глупо; время покажет. Когда-нибудь я узнаю ответ.
Ты уже, наверное, догадался, что я иду в Пещеру Творения, возвращаюсь на безопасные Берега Памяти. Что бы ни случилось, я вверяю себя Центральному Компьютеру и силам, которыми он управляет на благо Диаспара. Если что-то случится с Центральным Компьютером, мы все пропали. Если нет — мне нечего бояться.
Для меня пройдет лишь мгновенье, и я снова появлюсь в Диаспаре через пятьдесят или сто тысяч лет. Интересно, каким тогда будет город? Странно, если и ты будешь там. Но я все же думаю, что мы когда-нибудь встретимся снова. Не знаю, жду я этой встречи или боюсь ее.
Я никогда не понимал тебя, Элвин, хотя было время, когда тщеславно считал, что понимаю. Правду знает только Центральный Компьютер: он знает правду обо всех других
Одна из причин моего побега в будущее — нетерпение. Я хочу увидеть результаты того, что ты начал, но не желаю наблюдать промежуточные стадии: думаю, они будут неприятны. Интересно, как тебя будут вспоминать: как творца или разрушителя — в том мире, который будет окружать меня всего лишь через несколько ощутимых минут?
До свидания, Элвин. Я хотел было дать тебе совет, но, думаю, ты им не воспользуешься. Ты всегда будешь идти своим путем, а друзья будут служить только орудием при выполнении твоих планов.
Вот и все. Мне нечего больше сказать.
Какое-то мгновение Хедрон — Хедрон, существующий сейчас только как матрица в ячейках памяти Диаспара, — смотрел на Элвина — покорный и печальный. И экран снова опустел.
Изображение Хедрона давно исчезло с экрана, а Элвин продолжал сидеть неподвижно. Впервые в жизни он пытался разобраться в себе, понимая, что во многом Хедрон прав. Строя планы и пускаясь в приключения, задумывался ли он когда-нибудь о том, как это скажется на его друзьях? Он доставлял им беспокойство — а могло быть и хуже! — и все из-за ненасытного любопытства и стремления познавать скрытое.
Хедрон ему никогда не нравился; но даже если бы Элвин и хотел более близкой дружбы, суровый по характеру Шут воспротивился бы. Но теперь, вспоминая прощальные слова Хедрона, он испытывал мучительные угрызения совести. Из-за него Шуту пришлось бежать в неведомое будущее.
Но нет, подумал Элвин, ему не в чем себя упрекнуть. Он всегда знал, что Хедрон — трус. Может, и не самый большой трус в Диаспаре, но, на свое несчастье, он обладал богатым воображением. Элвин считал себя в ответе за его судьбу — но только частично.
Кого еще в Диаспаре он обидел или заставил страдать? Он подумал о Джесераке, своем наставнике, который был так терпим к самому трудному ученику. Он вспомнил о многочисленных проявлениях любви родителей к нему — их было больше, чем он раньше думал.
