- О, план был отличный. Мой идеальный план венчала смерть твоего кудрявого любовника. Не морщись, Джон, ты же понимаешь, что за измену надо платить. Мне пришлось наказать тебя - я не хотел, правда, но мне пришлось! Ты был омерзительно счастлив, когда этот предатель вернулся. Ты хоть понимаешь, Джонни, что он тебя предал, бросил в одиночестве на полтора года, заставил страдать? Как ты мог простить его?!
Далтон снова повышает голос - и снова одергивает себя.
- Пить хочешь? - вдруг буднично и почти нормально спрашивает он.
- Чай с клофелином? Нет, спасибо, - отказывается Уотсон.
- У меня тут есть чистая вода, но как знаешь.
- Я не понимаю, Брюс, объясни мне, - опять просит Джон. - Почему сначала только проститутки, а потом - весь этот цирк с переодеваниями?
Говорить об убитых геях Джексу не слишком интересно:
- Джон, не будь таким мелочным. Жалкие шлюхи, только и всего. Тебе правда хочется тратить на них время?
Джон кивает.
- Иногда их просто надо убивать, Джонни, вот и все. Я был очень добр - я разрешал им трахать себя перед смертью. Они становились такими мягкими, такими… податливыми… каким ты, Джон, никогда не был!
Эти внезапные переходы от спокойного тона к истерическим выкрикам выглядят знакомо и ничем хорошим Уотсону не грозят. Убийца и впрямь теряет контроль, неимоверными усилиями стараясь держать себя в руках. Приглядевшись, Джон видит все признаки нервного перевозбуждения - мелкую дрожь пальцев, темные набрякшие веки, лихорадочный блеск глаз, осунувшиеся щеки.
- А зачем ты убил Миллса и Эймоса? Они ведь не были шлюхами.
- Джон, я не замечал раньше, что ты бываешь занудой. Ты не понимаешь? Ты должен был получить достойное наказание. С каждым кудрявым трупом ты должен был ненавидеть своего сыщика еще сильнее, ведь это из-за него ты прошел через ад. Я мечтал подарить тебе несколько мертвых шерлоков… Например, семь.
- Но почему же геи? Если это должны были быть мертвые шерлоки, - Джону трудно это произнести даже в качестве теоретической выкладки, - зачем обязательно геи?
Джекс вглядывается в Джона с подозрением:
- Джон, ты что, защищаешь педиков?!
- Брюс, ты тоже гей, ты это понимаешь?!
Далтон ласково улыбается пленнику:
- Ну что ты, Джон, ай-яй-яй, нехорошо так говорить, я могу обидеться. Педики должны умирать, и если нужно убить шерлоков - они должны быть геями! Это же так очевидно! - от этого слова Джона корежит. - А я не такой, Джон, я совсем не такой - у меня любовь. К тебе.
Голова Уотсона идет кругом, потому что извращенную логику убийцы он постичь не в состоянии.
Голос Брюса становится слащавым, как у ребенка, который укладывает спать плюшевую собачку:
- Семь - хорошее число, правда? Как звезд в Медведице, - глаза Далтона затуманиваются воспоминаниями. - Джон, ты даже не представляешь, каким особенным был для меня. И еще эти звезды на твоей коже - словно сигнал из другого мира, словно знак свыше.
Брюс вдруг смотрит на Джона с грустью:
- Правда, я рассчитывал, что этот знак ты покажешь только мне.
Уотсон понимает, что идея дурная, но ничего поделать не может - он начинает хохотать, запрокинув голову.
Джекс выглядит растерянным.
- Джон? - неуверенно тянет он.
Доктор, с удовольствием выпустив часть изнурительного напряжения вместе со смехом, потихоньку успокаивается.
- Трентон, Трентон, почему же ты такой ненаблюдательный, а? Как ты мог рассчитывать на мою верность, если я в колледже трахал все, что движется?! - Джон утрирует, конечно, но видеть искаженное болью лицо неожиданно приятно. Далтон с силой зажмуривается, пытаясь зажать ладони между коленями, но потом не выдерживает, вскакивает и наотмашь бьет Уотсона по лицу.
Щека горит, но удовлетворение не ушло.
Брюс выглядит искренне расстроенным:
- Джон, прости меня, - тихо говорит он, накрывая ледяной влажноватой ладонью покрасневшую щеку. Уотсон пытается отстраниться, но он ограничен в движениях, и далеко отклониться не получается.
Далтон, поглаживая горячую кожу, вдруг начинает плакать.
- Это все… все потеряло смысл, Джон, - шепчет он. - После вашего разговора с Холмсом, когда он притащил тебя смотреть на чей-то грязный труп и клялся, что больше не покинет тебя… После того разговора я понял, что ты не станешь моим, даже если этот придурок снова умрет - на этот раз взаправду. Джон, ты так смотрел на него! Твой голос так дрожал! Я понял, что ждал слишком долго, ты больше не мой…
Далтон медленно, ссутулившись, отходит к столу, стоящему у стены, и тяжело опирается на пыльную поверхность ладонями. Если можно изобразить страдание, то у Брюса это прекрасно получается. Он выглядит абсолютно сломленным.
- Я еще пытался следовать плану… Шесть прекрасных черных тел, шесть ублюдочных педиков, которым все равно нечего делать в этом мире… А седьмой - Холмс. Но это было уже слишком тяжело, Джон… Вы чересчур быстро откопали дела про этих шлюх, пришлось спешить. Когда вы поехали на север, я понял, что не успеваю даже с шестью… Вы виноваты в том, что мне пришлось убить Андерсона, а он ведь был неплохим парнем. Совсем не гей. Впрочем, план уже изменился.
