— А я подумала, что гонялись. Трясу трансфигураторов, а вас в зоне доступа нигде нет, — Оливия сердито посмотрела на него. — Но, спасибо, Плюшевый успокоил вчера. Они, мол, были в Плейте, Тоца трясли, что-то он им там рассказывал. Хорошо, хоть живы. Потом вы ушли оттуда, и всё, тишина. До определенного момента…
Ит видел — она не просто взволнована, она сейчас нервничает ужасно, и совершенно непонятно, по какой причине. Пока непонятно.
— Сирин, что произошло дальше? — требовательно спросил он.
— А дальше было то, из-за чего я тут сейчас сидела, и вас поджидала. Он вышел на связь. Он сам. Во всех домах в Золотой бухте. Одновременно. Я даже не поняла, через трансфигураторов это было сделано, или нет. Я была в тот момент в ратуше, и не одна, там же были София, и Ветер, и Грег. Он сказал… — Оливия запнулась. — Он велел передать вам, чтобы вы явились к шестерым на следующий день, и что игра закончена. Что это значит?
— Видимо то, что игра действительно закончена, — пожал плечами Ит.
— Вы… нашли то, что искали? Прошли лабиринт?
— Да, — кивнул Скрипач. — Прошли и нашли. Но не то, что искали, а ответ. Сирин, сразу скажу тебе: он ничего не нашел, и не сумеет найти. Никогда.
— Почему?
— Потому что неспособен найти. Видимо, он и сам это уже понял, оттуда и речь про игру. И… Сирин, мы нашли выход. Мы знаем, что нужно, чтобы отсюда уйти, — Ит говорил тихо, словно через силу. Он вдруг понял, ощутил: эти слова причиняют ей боль, сейчас в ней оживает что-то, тщательно скрываемое, и оно вот-вот прорастет в слова, и слова эти будут отнюдь не ободряющими или приятными.
— Уйти, — эхом повторила Оливия. Встала, подошла к темному окну, за котором стояла ночь. — Отовсюду уйти… странно. Я всё думаю, для чего вы сюда приходили вообще? Наверное, это такое наказание. Вполне может быть и так, правда?
— Ты о чем? — не понял Скрипач.
— Ни о чём, — она вздохнула. — Может быть, о своих часах. Почему бы и не о часах. Я ведь помню кое-что, правда, мало, но мне хватает. Помню… свои руки, и это старые руки, немощные, никчемные. Помню вспышки салюта за окном, или даже нет, не салюта, фейерверки, кажется — отблески по стенам, множество отблесков. Красные, синие, зеленые, золотые… Ненавижу фейерверки, как же я их ненавижу, эту показную, нарочитую чужую радость… Помню женский голос, который произносит «восемнадцать часов», очень красивый голос, торжественный, молодой, каждая буква — как нота. Помню стены моей квартиры, все в рисунках, на которых всегда чего-то два, всегда по два. Два бокала, две птицы, два дерева, две скалы, две травинки, две бабочки, два облака. Не знаю, почему, но это очень и очень важно, и почему-то я это понимаю, а другие нет, они не видят, и никогда не видели этой парности, этой слитности, этого двуединства. Помню, что я это знаю, но так и не смогла никому объяснить, не сумела. А еще помню свое абсолютное бессилие и обреченность… неважно. Когда я появилась здесь, и поняла, что не помню почти ничего, я обрадовалась. Правда, правда, я ощутила утрату несвободы, и когда мне объяснили про память, которой больше нет, я обрадовалась еще больше, потому что у меня осталось всё-таки ощущение той памяти, и ничего, совсем ничего хорошего в ней не было… а после появились вы. Много после. Эй, Таенн, ты же всё про всех знаешь. Расскажи, что такое я, а? Никогда не спрашивала, а теперь спрошу. Можешь?
Таенн тяжело, даже как-то обреченно, вздохнул.
— Имя не назову. Ты…тебе было больше шестидесяти, ты умерла у себя дома во время праздника, от болезни. Тело по сей день лежит в холодильнике, потому что некому его забрать. Ты была одна, Сирин. Совсем одна. У вас довольно богатый мир, так что скорое погребение тебе не грозит. А ещё… — Таенн замялся. — Ты действительно связана с ними, — он кивнул в сторону Ита и Скрипача. — Но я не могу понять, как и чем. Ты не видела их никогда до того, как они оказались здесь, но ты знаешь об их существовании, это точно.
— Голограмма, — шепотом произнес Ит. — Ещё один осколок. Сколько же их всего…
Скрипач покивал.
— Видимо, да, — согласился он. — Берта, Эри, ты, Сирин, и многие другие — вы части одного целого, равно как и мы, и не только мы. Ит, помнишь? «Я уйду, и стану миллионами»? Мариа, черт бы побрал, в тот момент могла ощутить что-то важное, но интерпретировать не умела, однако фразу произнесла очень точную. Только относилась она не к ней, а…
— Да, верно, — кивнул Ит. — Сирин, прости нас, пожалуйста.
— За что? — удивилась она.
— За то, что мы появились, и напомнили. Мы ведь не знали, что так получится, — примирительно произнес Скрипач.
— Брось, — она слабо махнула рукой. — Это было даже… даже хорошо, наверное. Не всегда плохо, если больно. Так? И ещё… я бы очень хотела, чтобы для меня кто-то спал. Для меня никто не спит, потому что я, наверное, действительно была совсем одна — в том мире. Так, может быть…
