Я так давно его не видела. Хочу поговорить с ним. Прикоснуться к нему. Спросить, что значило его: «Прости», когда мы смотрели на звезды. Слова Маргарет и Шелти прыгают у меня в голове солнечными зайчиками.
«Ты боишься сделать что-то без разрешения».
«Оставь правила для прислуги».
«Выбить бы из твоей головы эти правила, что мешает свободно вздохнуть».
Им вторит еще один голос, который я предпочла бы забыть. Леди Мария, вся в черном, с распятием в руках, презрительно смотрит на меня и говорит: «Ты нужна лишь как декорация, Мэри Говард».
Хватит. Я не декорация.
Маргарет нужен Томас, а мне нужен Генри. Мой муж. Он здесь, и я прямо сейчас пойду к нему, мне надоело отводить глаза. Не знаю, может, я чем-то заболела, но мой порыв охватил меня полностью, и я позволяю ему собой управлять. Я хватаю служанку за плечи и трясу ее со всей силы.
— Спасибо, Джоан!
А потом вихрем вырываюсь в дворцовые коридоры.
*
Покои Генри находятся совсем рядом с личными покоями короля. Мне бы не хотелось сейчас столкнуться со своим свекром, нельзя вызвать подозрений. Поэтому я бегу на цыпочках, как будто это мне поможет остаться незамеченной.
У двери стоит маленький пузатый мужчина в сине-желтой ливрее. Я напускаю на себя важный вид, стараясь унять свое возбуждение. Заправляю волосы в капюшон, расправляю плечи. Нужно говорить с ним тверже.
— Я должна увидеть Его Светлость.
— Герцог в данный момент никого не принимает, мадам, — отвечает мужчина.
Мы настороженно глядим друг на друга.
— Мне сказали, что герцог прибыл во дворец.
— Он…кхм-кхм… Он нездоров, мадам.
О Боже. Ну всё, это конец. У него там другая девушка. Решимость, которая привела меня к этой двери, улетучивается, и я понимаю, что случилась катастрофа.
Но дверь внезапно распахивается и на пороге стоит Генри.
— Клиф, принеси таз воды…
Он недоговаривает и удивленно смотрит на меня. Его дублет расстегнут. Под глазами серые круги. Густые пряди рыжих волос лежат друг на друге в беспорядке, как будто он несколько раз водил по ним руками туда-сюда.
— … и кувшин вина, — заканчивает он свою просьбу.
Клиф кланяется и уходит. Генри открывает дверь шире и отходит в сторону, жестом приглашая меня войти. Не говорит ни слова.
Я впервые в его покоях. Они огромны. Посередине стоит такая же огромная незаправленная кровать. Внутри никого нет, и у меня вырывается вздох облегчения. Генри закрывает дверь и подходит к разгорающемуся в углу огню. Протягивает к нему руку, одергивает и идет к кровати. Садится на самый край и прячет лицо в ладонях.
Что-то произошло. Что-то, от чего он сам не свой.
Я делаю шаг в его сторону, но не знаю, хочет ли он, чтобы я приближалась. Кажется, я выбрала самый неподходящий момент, чтобы прийти. Опять сделала всё не так. И всё-таки я решаюсь прервать молчание.
— Генри, ты в порядке?
Он молчит.
— Генри?
Я делаю еще шаг и протягиваю руку, чтобы дотронуться до него, но он тяжело вздыхает и выпрямляется. Проводит руками по волосам. Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу боль и ужас.
В дверь стучат, и он встает с кровати одним быстрым и грациозным движением. Впускает двоих слуг. Они, в полной тишине, не обращая внимания на моё присутствие, ставят таз с водой у огня, поднос с кувшином и двумя кубками на столик у окна, и уходят так же тихо, как вошли.
Генри умывает лицо, потом берет один кубок, доверху наполняет его вином и жадно пьет. Потом наполняет второй и, не глядя, протягивает мне.
— Это было ужасно, — наконец говорит он.
Он стоит ко мне спиной и смотрит в окно.
— Что именно?
— Я был в городе. На казни картезианцев, от имени короля. Стоял рядом со в стельку пьяными Болейном и Норрисом и жалел, что не надрался сам.
По моему телу расползается ледяной ужас, когда я понимаю, чтоон там видел. Я не хочу слушать, но он продолжает, и я должна его выслушать.
— Ты знаешь, Мэри, оказывается, человека можно легко разделать, прямо как утку. Отломать руки по суставам. Хрустит точно так же, только громче. Но сначала их повесили.
Он делает тяжелый вдох.
— Когда они уже были сине-красными, их сняли и вспороли, как кабанов, от горла до живота. Выпотрошили всё. Всё, понимаешь? Ты знала, что если у человека вырвать сердце, он еще может сказать тебе что-нибудь на прощание?
Генри делает глоток, а потом поворачивается ко мне.
— Их растащили на куски, как сырое мясо, понимаешь? Отрезали руки, ноги, и под конец оттяпали головы. Столько крови, Мэри, — его голос срывается. — И всё из-за того, что они не были согласны с моим отцом!
Он почти роняет кубок и бросается на кровать, чтобы снова закрыть лицо руками. Я ставлю недопитое вино и подбегаю к нему, чтобы прижать к себе, как он прижал меня, когда я увидела Пуркуа.
То, что видел Генри, было в сотни раз ужаснее, но рядом с ним не было никого, кто мог бы обнять его и сказать: «Не смотри».
Мы сидим на краю кровати, и его голова лежит на моей груди, но в этом нет ничего волнующего. Я просто глажу его спутанные волосы и не представляю, что могу сделать, чтобы ему помочь.
Наконец он поднимает голову и смотрит на меня.
— Как думаешь, они это заслужили?
— Я… я не знаю. Они были предателями.
