Наконец мы заходим в небольшой кабинет за темной дубовой дверью. Он похож на тот, где ведет дела мой отец, но чуть меньше, хотя, за счет того, что и стол здесь меньше, комната кажется просторнее. Она украшена бóльшим количеством ковров и гобеленов, и потому выглядит уютнее.
Посреди кабинета стоит мольберт, а рядом с ним — мужчина с квадратными скулами и такой же квадратной бородой. Ганс Гольбейн, придворный живописец, встречает нас восторженным возгласом.
— Герцог Ричмонд, — приветствует он Генри — И его очаровательная леди! Я вас заждался, проходите, проходите скорее.
Гольбейн начинает суетиться вокруг рабочего места, раскладывая бледно-розовую бумагу, подготавливая кисти и тушь. Он уже много лет живет в Англии, но всё равно говорит с немецким акцентом. Хотя на англичанина он похож куда больше, чем на немца.
Генри пропускает меня вперед, но я не понимаю, что мне делать и куда вставать. Или садиться? Я в растерянности и восторге смотрю на мужа, а на его лице сияет ребяческая улыбка.
— Ты заказал мой портрет?!
— Именно! Хочу, чтобы моя герцогиня всегда была со мной. Пока хотя бы так. А на следующий год закажем совместный.
Летом Генри исполнится семнадцать, и королю будет всё труднее откладывать решение по поводу нашего брака. Сам он начал править страной в восемнадцать, и в том же возрасте женился на Екатерине, так что говорить, что его сын слишком мал, будет уже просто смешно.
Брак придется либо завершить, либо аннулировать.
Гольбейн усаживает меня на стул, а сам становится у мольберта и начинает работать.
— Простите, душа моя, но вы у меня в плену на ближайшие пару часов, — деловито говорит художник. — Вот, вот так! Опустите ваши глазки, как вы только что сделали. Замечательно! Wunderbar!
Я невинно опускаю глаза в пол, как просит Гольбейн, но иногда всё-таки поднимаю их, чтобы посмотреть на Генри. Он стоит у окна, скрестив руки на груди, и смотрит то на меня, то на набросок будущей картины. Улыбается мне. Он выглядит спокойным, даже безмятежным, но в глубине его глаз я замечаю тщательно скрываемую печаль.
Она делает его еще красивее. Благороднее. Он выглядит, как настоящий принц. Я не хочу думать о том, что, возможно, к следующему Рождеству не будет совместного портрета. Возможно, ему найдут принцессу ему под стать.
*
Праздники продолжаются, и, когда у нас с Генри нет настроения танцевать, мы стоим на помосте над залом и играем придуманную нами игру. Я называю имя придворного, а он честно говорит, что о нем думает. Прямо говорить то, о чем думаешь — это самая королевская привилегия из всех. Мне кажется, он сам не до конца понимает, насколько он свободен в этом. Ему не нужно подбирать слова.
Игра родилась, когда Генри заметил кое-что, что показалось ему забавным.
— Смотри, это так глупо! — сказал он, указывая пальцем в зал. — Шелтон таращится на моего отца, пока он пожирает взглядом Сеймур.
Я вынуждена согласиться, что моя подруга и правда выглядит жалкой. Мне грустно, что я ничем не могу ей помочь.
— Ты же знаешь про короля и Шелти? — интересуюсь я у Генри.
— Конечно, кто не знает.
— И что ты о ней думаешь?
— Что она дура.
Он сказал это так резко, что я вздрогнула. Генри показалось, что меня обидели его слова.
— Прости. Знаю, ты считаешь ее другом, но она…
Он хмурится.
— …только круглая дура будет прыгать в постель моего отца, — заканчивает он.
На моих губах замер вопрос, который я побоялась произнести вслух. «А как же твоя мать?». Вместо этого я спросила его мнение про Джейн.
— Ну, эта явно поумнее, раз еще не спала с ним.
— А как тебе ее брат?
— Который?
— Томас.
— Обыкновенный шут.
Я рада, что у нас совпали мысли на счет Сеймура.
— А второй, который Эдвард, — продолжает Генри. — Он самый умный из них. Самый опасный.
На второго брата Джейн, Эдварда Сеймура, я почти не обращала внимания. Он сливается с тенями в дворцовых коридорах, всё время над чем-то упорно трудится. Перешептывается с нужными людьми. Возможно, Генри прав, и он действительно опасен. Особенно сейчас, когда король увлекся его сестрой.
Я почти спросила, что Генри думает о несчастном влюбленном Клере, когда нас прерывал рев выдвигающихся скамей. В зал вбежал взмыленный человек, и король встал ему навстречу, а все остальные встали вслед за ним. Музыка стиха.
Посланник пытается отдышаться. Даже с помоста видно, что он весь в дорожной грязи и мокрых пятнах. Наконец его запыхавшийся голос доносит до всех нас весть, с который он приехал.
— Вдовствующая принцесса Уэльская отдала душу Господу этой ночью!
Эти слова чуть не сбивают меня с ног. Я сразу же вспоминаю о своей матери и представляю, в каком она сейчас отчаянии. Ее королева, ее Екатерина, которую король упорно именует вдовствующей принцессой Уэльской, всё-таки умерла. Оставила свою верную герцогиню.
Это так странно. Великое дело короля об аннулировании его первого брака началось, когда я была совсем ребенком. Мне казалось, что так всегда и было — где-то в глуши живет Екатерина, а здесь, в блеске двора — Анна и король, сражаются с упрямой испанкой за свою любовь.
