— Нет, Генри, всё правильно, — шепчу я ему на ухо, и он вздрагивает. — Я люблю тебя.
Мои слова путаются в его поцелуе. И я понимаю, что больше не могу сомневаться. Его губы уже касаются моей шеи, а рука скользит под мою рубашку. Пальцы гладят бедро, поднимаются выше, и теперь вздрагиваю я. Хочется прижаться к нему еще сильнее, но я отстраняюсь, и смотрю в сторону двери.
Генри отпускает меня, отходит на шаг и тяжело дышит. В его глазах вопрос. Я киваю, и он скрывается в темноте, чтобы закрыть нас на ключ изнутри. Когда он появляется снова, его взгляд затуманен, как будто он немного пьян.
Он подходит, не говоря ни слова, и срывает с меня халат. Я тянусь, чтобы расстегнуть его дублет, но он мягко меня останавливает. Делает шаг назад. Я стою у окна в одной ночной рубашке, и он может увидеть мой силуэт сквозь нее. Мои волосы распущенны и уже слегка потрепаны.
Я немного смущаюсь. Ноги у меня кривоваты и ребра слишком сильно выпирают, и мне не хочется, чтобы он видел эти изъяны. Я заправляю за ухо прядь волос, будто это улучшит мой вид.
— Ты такая красивая.
А я смотрю на него, и будто впервые вижу по-настоящему. Бледно-голубые глаза с густыми ресницами. Широкая грудь и крепкие руки. Пряди рыжих волос свисает на изогнутые брови.
— Ты тоже, — тихо говорю я.
Его дублет падает на пол. Через секунду туда же летит рубашка. Я хочу сделать шаг к нему навстречу, но он быстрее. Его руки в моих волосах и у меня на спине. Я вдыхаю его запах, и мне хочется целовать его шею. Ключицы. Тело. Всего его.
Генри рывком поднимает меня, и я обхватываю ногами его поясницу. Он опускает меня на кровать, заваленную пуховыми подушками. Не думала, что одежду можно сбросить так быстро. Хочется притянуть его ближе, и больше никогда не отпускать. Ощущать тяжесть его тела. Стать одним целым. Одним человеком вместо двух.
Его прерывистое дыхание продолжает обжигать мне лицо, когда снизу меня пронзает резкая полоса боли. У него вырывается почти облегченный вздох, а я вскрикиваю и замираю. Погружаю ногти в его плечо.
Генри перестает двигаться.
— Больно? — шепчет он.
— Да.
Я обещала себе, что никогда не буду ему врать.
— Мне остановиться?
У меня в голове проносятся все мои страхи. Правила, двор, беременность. Король. Отец. Измена. Но всё, что я чувствую сейчас, это Генри. Его тело и взгляд. Его забота. Его любовь.
— Нет, — говорю я. — Не останавливайся.
*
Когда я просыпаюсь, солнце еще не взошло, но уже слышно, как поют птицы. Огонь и свечи за несколько часов догорели. В комнате стало прохладно. Одеяло сбилось у края кровати, одна из подушек валяется на полу.
Генри уже встал и оделся. Придвинул кресло к окну, закинул ноги на столик и скрестил руки на затылке. Ждет, когда наступит рассвет, и тихонько прочищает горло.
Мои ноги мерзнут, но я боюсь пошевелиться. Я едва осмеливаюсь дышать. Боюсь, что если я сделаю хотя бы одно движение, всё исчезнет. Генри исчезнет. Хочется, чтобы этот момент застыл, как пузырек воздуха в янтаре.
— Доброе утро, — говорит Генри.
Я вздрагиваю.
— Как ты понял, что я проснулась?
— Ты перестала храпеть.
— Э-эй!
Он опускает руки, поворачивается ко мне и по-ребячески смеется, пока я ищу, чем в него кинуть.
— Я не храпела!
— Это ты еще не храпела? Бедные твои слуги.
— Ну всё, Ваша Светлость.
Я вскакиваю с кровати, набрасываю на себя одеяло, чтобы не продрогнуть окончательно, и подбегаю к Генри, чтобы ущипнуть его за бок. Он хохочет и пытается увернуться.
— Ай! Прекрати!
Во мне нет обиды. Только радость и свет.
Он усаживает меня к себе на колени, отодвигает край одеяла и аккуратно целует мое плечо. Прячет лицо в мои волосы.
Я смотрю в окно и вижу, как на горизонте появляются первые неуверенные лучи. Совсем скоро дворец проснется, и начнется привычная суета. Кажется, я уже слышу первые шаги за дверью.
— Мне нужно идти, — тихо говорю я.
Генри сжимает меня крепче.
— Еще немного, — бормочет он мне в волосы. — Дождись со мной рассвета.
Мы сидим в тишине. Слушаем птиц и наблюдаем, как поднимается красное майское солнце. Я видела не так много рассветов в своей жизни, но этот всё равно кажется мне самым красивым. Сначала облака будто слегка окроплены кровью, но постепенно алый цвет превращается в розовый. Нежный и безмятежный.
Теперь мне точно пора. Я пришла в ночной рубашке и халате, и чем дольше тут сижу, тем труднее мне будет добраться до своих покоев.
— Генри!
Я резко поворачиваюсь, и мне одновременно смешно и неловко.
— А где ночевал Гарри?
Его глаза округляются, а рот вытягивает. Мы быстро встаем, и, пока я натягиваю на себя одежду, Генри берет ключ, чтобы открыть дверь. Его смех сливается с ворчанием Гарри. Судя по ноге, которая вытянулась из-за двери и пытается пнуть Генри, брат провел ночь, прислонившись к стене.
— Ты королевский засранец, Фицрой.
— Суррей, прости! — заливается Генри.
— Удобно тебе спалось, да? Удобно?
Когда Гарри заходит, я стараюсь придать себе виноватый и скромный вид, но все равно не могу сдержать смех.
— Матерь божья, — беззлобно ругается брат. — Попробуем провести тебя через ход для прислуги. Только надо быстрее.
