Он действительно ушёл. Оставил меня в том же зале, в котором в первый раз поцеловал меня и затем проводил все своё свободное время. Просто сказал пару слов о том, что он мне не пара, и ушел, посмотрев на меня, словно я — скопившийся хлам, покрытый пылью. Я проигрывала эту встречу в памяти тысячи раз, ругая себя за несказанные фразы, которые появлялись в голове лишь после, когда я тщательно пережёвывала наш диалог, все ещё чувствуя острую боль от каждого произнесённого им слова. В тот момент я думала только о том, как бы не разрыдаться и не показаться слабой, и до вычурных фраз, которые в темноте мучили меня особенно жестоко и долго, мне не было никакого дела.
Ночью всегда особенно паршиво, когда все чувства обостряются, а очертания реальных предметов теряются, запирая тебя в ловушке собственных мыслей. Только от чего то с появлением утра мне не стало легче. Наоборот солнечный свет раздражал, и будто потешался надо мной, над моим несчастьем, показывая свою радость и даря её всем окружающим, за исключением меня. Иронично, что солнечный свет перестал быть моим синонимом, когда Чонгук решил оборвать наши отношения. Вся моя жизнерадостность сводилась только к одному человеку, а как только он перестал быть моей частью, то она испарилась, ушла вместе с ним, оставляя после себя одно разрушение и отсутствие радости. Растворяться в Чонгуке было моей самой большой ошибкой так же, как и осмысленно идти к нему навстречу, полностью доверяясь. Всё, что произошло, стало лезвием, которое он поднёс к моему горлу и разрывал им кожу, заставляя меня мучиться и желать, чтобы его образ хотя бы ненадолго исчез из головы. Но ещё большей ошибкой было бы то, если бы я никогда не попыталась быть с ним.
К утру я все ещё лежала на кровати, после уже пережитой за ночь ненависти пытаясь свыкнуться с мыслью, что Чонгук теперь исчезнет из моей жизни, словно он никогда не играл в ней роли значимого для меня человека. Я была уверена, что он постарается исчезнуть, и это приносило мне невыносимую боль. Он знал, что если будет маячить у меня перед глазами, то в конце концов мы не сможем расстаться. Чонгук читал меня, как открытую книгу, и не питал надежд, что я смогла бы противиться своим чувствам к нему, хотя и правда попыталась бы.
Хоть меня бросало из крайности в крайность, хоть я и ненавидела его, а затем снова тосковала и желала, чтобы весь этот кошмар, который творился у меня в голове, был лишь сном, я все равно чертовски сильно любила Чонгука и желала быть рядом настолько близко, насколько это было возможно. Хоть он и утверждал, что я не могла быть уверенной в будущем и в том, что я не пожалела бы о своём решении остаться с ним, я все равно ни на секунду не задумывалась о том, чтобы изменить своё мнение об этом. Все равно я считала, что это был бы самый лучший исход — остаться с ним, иметь возможность улыбаться ему, касаться его рук или чёрных волос, смеяться с глупых приколов о том, какая я хреновая отличница, заниматься любовью в машине или в любом другом месте. Лишь бы только это был Чонгук.
Я поднимаю глаза вверх, стараясь разглядеть потолок за появившейся пеленой, и аккуратно смахиваю скатывающуюся по щеке слезу, стараясь не испортить макияж. Может то, что я пыталась позаботиться о сохранности тональника на лице, означало ещё не такую глубокую степень безразличия, к которой я могла бы придти за это время?
— Лиён, ты готова? — слышу приглушённый крик отца с первого этажа, и это быстро вырывает меня из мыслей.
Я сглатываю застрявший в горле ком, и кладу румяна в бархатный чехол, чтобы затем кинуть его в открытую косметичку. Я снова задерживаю свой взгляд на зеркале и подолгу смотрю на отражение, пытаясь выискать там хоть что-то, за что можно зацепиться и прожить сегодняшний день, как самый лучший и долгожданный. Но получается увидеть только то, что ждёт своего времени, чтобы накрыть очередной волной боли, и ещё раз убедиться, что сегодняшний день без Чонгука и вправду ничего не значит. Хотя мог бы значить, если бы он не стал руководствоваться своими глупыми принципами, которые даже сейчас, переосмыслив все его слова, я не могла понять.
— Лиён!
— Да, пап, я иду, — прикрикиваю я и застегиваю молнию косметички.
Спустившись на первый этаж, я сталкиваюсь с восхищёнными глазами родителей и счастливыми улыбками на лицах, которые травят внутренности в тысячи раз сильнее прежнего. За моей натянутой улыбкой лишь кроется гниющая правда, которую я не скажу и проглочу, как самую противную таблетку от гриппа. От неё тошно, хочется выплюнуть поскорее, но она останется за этой тупой улыбкой, которая показывает остальным лишь хорошее расположение дел.
