...Небо рано разделилось с землей, рдяное тепло над дальним горизонтом поднималось и тончало, перемешиваясь с солнечно-золотой краской августа, а когда охотники в очередной раз подняли взгляд свой над камышами, то увидали и вовсе чистую голубизну
— пролетела с последними утками их удачная на редкость зорька.
Дурашливый еще щенок-дратхаар с вызывающей для тверских мест кличкой Никсон скакал меж охотниками и их трофеями, подчеркивая свое личное участие в этом празднике души удачливых и гордых в своей удаче мужчин-добытчиков.
Александр старался не выдать своего, тоже мальчишечьего ликования, но отец-то заметил азартную возбужденность сына после того, как раз за разом отдавал ему право выстрела.
А лет тогда был великолепный! В ту последнюю свою утиную охоту подстрелил сын десяток птиц. Дома отстранил отца от ружей: “Отдыхай, батя, я сам почищу”. Оружие любил, чистил со знанием дела. Выходит, прав был командир курсантской роты майор
Асеев, записавший в аттестации на присвоение первого офицерского звания курсанту Александру Михайлову:
“Материальную часть стрелкового оружия, вооружение БМП, БТР знает очень уверенно, хорошо стреляет из него. Может грамотно, правильно организовать его хранение и обслуживание”.
До той аттестации, впрочем, надо было еще дойти-добежать-доехать-доползти. Первые свои утиные охоты он воспринимал просто как экзотическое развлечение, но не как серьезную мужскую игру на свежем воздухе. И в суворовцы пошел, потому что горели глазенки при виде военных сверстников-мальчишек, вышагивающих гордо по калининским улицам. Помните классику школьного соцреализма — картинку в учебнике “Родная речь”, на которой мальчишечка-суворовец браво докладывает деду: “Прибыл на каникулы!”?
Таким же, в черной форме с красными погонами и лампасами, заявился суворовец Михайлов к дедушке своему, Семену Михайловичу, в невеликий городок Торопец. Дед был с виду суров — белая пышная борода, увесистая палка в руках — Лев Толстой, да и только. Но учительская строгость в нем заметно размягчалась мудрой добротой. Преподавал дед географию и сам по себе был необъятным и неизведанным континентом. Говорили с внуком о многом. И о войне, конечно. Ее-то Семену Михайловичу как забыть
— без ноги остался после боя под Смоленском. Награды имеет самые солдатские — “За отвагу”, “За боевые заслуги”. И опыт — самый что ни на есть окопный. Истоки массового героизма находил быстро, в сермяжной правде жизни. Рассказывал внуку, что, поднимаясь в атаку, наши бойцы думали об одном — конечно, в этом бою кого-то убьют, но ведь не меня же?! Каждый “откладывал” свою смерть на потом. А выберет она или нет
— это у нее спросите.
КОГДА впервые задумался о смерти он, Саша Михайлов? Вряд ли в суворовцах. Но ведь не случайно однажды появился в его личных документах сложенный вчетверо листок со словами:
Плачет, плачет мать родная,
Плачет молодая жена.
Плачут все, как один человек,
Свой рок и судьбу кляня.
Откуда это? Не каждый и догадается. Оказывается, это “На сопках Маньчжурии”. Зачем носил при себе (или в себе?) этот трагически-величавый вальс молодой еще человек? Бабушка Наталия Александровна говорит по-простому, без затей и лукавства: “Он ретивый был, Саша. Он как-то не по возрасту, не по себе совался везде. У него все к военному интерес был — играл все вот с этими солдатиками, потом стрельба, гребля... Нелегкое детство у него было”.
Насчет нелегкого детства бабушка нисколько не преувеличивает. Лейтенант Михаил Туруткин, лучший друг Александра, тоже признался, что ни в высшем военном училище, ни в дивизии имени Дзержинского им не было так тяжело, как в суворовском. Там пятнадцатилетние мальчишки с первых дней наелись вдосталь солдатской каши (в прямом и переносном смысле) и, окруженные культом Суворова, духом русской воинской славы, становились (не все, конечно) запрограммированными военными, как образно-справедливо выразился отец Саши. Мама Людмила Александровна в воспоминаниях заглянула еще дальше, когда “служили” они всей семьей в военном гарнизоне: “Он чуть не с полутора лет шагал под барабан да военный оркестр”.
Они именовали себя по-старинному — “кадетами” и, севши на полный государственный пансион, с младых ногтей становились людьми государственными и по долгу, и по совести. Побоку леность, необязательность, неряшливость. Побоку многие мальчишеские соблазны. Сила воинского строя, надежность дружеского плеча, доля собственного вклада в общее дело взвода, роты, училища — это все не пустые были слова.
Лесковский “Кадетский монастырь” — вещь обязательная для нынешних суворовцев, мальчишки века двадцатого живо внимали заветам из века прошлого и слова тогдашнего директора генерал-майора Перского считали обязательными к исполнению: “Ведите себя хорошо и исполняйте то, что приказывает вам начальство. Главное — вы знайте только самих себя и никогда не пересказывайте начальству о каких-либо шалостях своих товарищей. В этом случае вас никто уже не спасет от беды”.
