— О солдатах он заботился, как о детях, для меня поначалу это было даже немного странно. Когда он был молодым офицером, служил, не жалея себя. Дивизия для него была
— свет в окошке. Служба там — самое почетное дело. Это для него было не напускное, никакой высокопарности, твердая убежденность. Раз как-то домой книжку принес в красной обложке, про дивизию — это чтоб мы, значит, прочитали. А как раньше парады ждали! Все у телевизора — дзержинцев высматривали. Наши идут! Восторг!
Из проклятых горячих точек привозил он “свои пули”, те, что шлепались где-то рядом на излете, не достав его в очередной раз. Валяются теперь дома, расплющенные, бесформенные кусочки металла, так же высекают слезу из выплакавшейся дочерна вдовы, как и геройская Звезда. Смелым он был отчаянно, всюду лез вперед. И, как ни странно это покажется, его любимая Наталья теперь жалеет, что не был он... трусом.
Рассказывают подчиненные подполковника Савченко, находившиеся с ним в одном бронетранспортере в тот роковой день.
Старший сержант А.Кучеренко:
— На узком участке дороги, на котором мы оказались, творилось что-то невообразимое. Мы сидели, как в барабане, по которому со всех сторон лупят палками. Когда наш БТР подбили, подполковник Савченко приказал нам десантироваться через боковой люк и бежать назад к нашим машинам. Прошли буквально мгновения. Когда я снова повернулся к нему, то понял — уже все, он убит...
Рядовой В. Балобин:
— Два БТРа, которые шли позади нас, отошли назад, и дорога оказалась свободной для простреливания со всех сторон. Как пробраться к оставшемуся за брошенным рефрижератором БТРу капитана Миндзаева? Вот это был для нас вопрос жизни и смерти. Пули просто стаями летали, а мы лежали на асфальте не в силах поднять головы. Это сейчас можно рассуждать, как лучше следовало поступить...
Подбитый БТР подполковника Савченко остался стоять посреди дороги. Подойти к нему в тот момент было никак нельзя именно из-за плотности огня. Два БТРа, шедшие вслед за первым, тоже вынуждены были отойти, так как секунды решали их участь, уже шарахнул касательный выстрел из гранатомета по триплексу командира второго БТРа майора Владимира Мунтяева, контузив офицера. Стреляли с противоположного берега реки прицельно. Укрытый от фронтального огня брошенным рефрижератором на набережной остался только БТР капитана Игоря Миндзаева.
Офицер рассказывает:
— Как только я увидел, что БТР подполковника Савченко, моего бывшего комбата, подбит, а солдаты выпрыгивают из бокового люка, я понял, что дело принимает совершенно неожиданный для нас крутой оборот. Я дал команду своему водителю укрыть наш БТР за рефрижератором. Сам вместе с лейтенантом Гусовым и гранатометчиком выпрыгнул через боковой люк — хотели помочь тому экипажу огнем, а ведь из БТРа ничего не увидишь. Гусов с солдатом перебежали на другую сторону дороги и залегли за стеной. Я укрылся за колесом рефрижератора. На той стороне, где был лейтенант Гусов, еще оставались солдаты из экипажа Савченко, они не решались перебегать к нашей машине. Огонь из пулеметов велся по нам сумасшедший. Пули бились об асфальт и отлетали рикошетом с пронзительным свистом.
Мы хотели прорваться к подбитому БТРу и забрать тело подполковника Савченко. Куда там! С той стороны реки по нам стали бить из гранатометов. Одна граната попала в гранитный бордюр точно напротив меня. Жуть! Еще пара минут — и от нашего БТРа не осталось бы мокрого места. Я дал знак Гусову на отход. Мы влезли в нашу машину и стали сдавать назад. В горячке боя не успели закрыть боковой люк...
Потом через некоторое время я с группой солдат пытался пробраться как-нибудь дворами к БТРу подполковника Савченко. Бесполезно! С крыш постоянно долбили снайперы, все подходы к Белому дому простреливались. Сунулись мы через проходной двор, а там сбились в кучу плачущие женщины: умоляют вывести их из-под огня в безопасное место. Тогда надо было в первую очередь думать о живых.
Добраться до подбитого БТРа удалось лишь днем. Машина уже обгорела, тело офицера невозможно было узнать...
“Несовременным очень он был”, — сказала журналистам о своем ученике Серафима Тимофеевна Попова, имея в виду, что цинизм и стяжательство — особые приметы многих из нынешнего поколения — так и не привились ему. А глядя на скромную, если не сказать больше, обстановку в доме самой учительницы и родителей Александра, подумалось: родненькие, да вы же все “несовременные”.
В последнее время Александр сильно переменился — стал более домашним, душа по-новому открылась детям. Уже всерьез стал поговаривать об увольнении в запас, просчитывать варианты гражданской жизни. Вот строки из его последнего письма родителям, которое он написал 23 сентября 1993 года:
“Извините, что так долго не писал, все время провел по командировкам. Вот только в сентябре месяце нахожусь в Москве.
Служба идет своим чередом. Дела в армии с каждым месяцем ухудшаются. Думаю, что ровно через год армии в России не будет вообще, если срочно не поднимут престиж военной службы...”
