— Слушай, Димка, что случилось со мной перед войной. Мы жили в большом уральском селе Краснополье, где все друг друга знают. Но знать до конца о человеке все, как ты понимаешь, нельзя. Моя мать с юности дружила с соседкой Анной Поликарповной, мы ее звали просто тетей Нюрой. Знали, что она выросла в большой семье, а повзрослев, сама вместе с мужем стала главой рода. Со временем кто-то из родни уехал в другой город, кто-то из родственников умер. Девки-дочери вышли замуж и разлетелись со своими молодыми мужьями по свету. Тетя Нюра овдовела и доживала век вовсе одна. Так она и вела хозяйство, покинутая родней и забытая односельчанами. Мать захаживала к ней, любили они поговорить, вспомнить юность. Знали о днях рождения друг друга, но в тридцать пятом году, когда мне было двенадцать лет, случилась матери надобность уезжать в мае из села в городскую больницу. Она сходила перед отъездом к подруге, а дома нам сказала: «Эх, без меня восемнадцатого числа Анну никто с днем рождения не поздравит. Забыла молодежь старых совсем».
Вздохнула мать, да делать нечего. Начала собирать вещи в больницу. Сказала и сказала, а мне, Димка, запало в память. Я не знал, чем могу помочь, но план кое-какой у меня созрел.
Ранним утром восемнадцатого числа, когда еще только начало светать, я вылез в окно на улицу. Зная, где растут самые душистые в селе черемухи, наломал большой букет и с замиранием сердца подошел к избе тети Нюры. У пожилых сон чуткий. Я все боялся, что меня увидят или услышат. Замер под окном в сомнении: то ли делаю, ладно ли получится? Решил, коли начал, надо до конца довести задуманное. Как обезьяна, вскарабкался по высокой стене к форточке, перегнулся, свис телом в комнату и красиво изнутри уложил белые цветы по всему подоконнику. Отпыхиваясь, вылез. Вернулся домой, забрался в свое окно и уснул как ни в чем не бывало, пока мать не разбудила в семь утра, когда зашла попрощаться перед дорогой.
Прошел день. К вечеру по селу поползли слухи, будто к тете Нюре по ночам летает через печную трубу душа ее покойного мужа. Мало того, летает, а принесла она букет любимой черемухи и разложила по подоконнику. Бабы, побывавшие у тети Нюры, увидели тот букет, поахали, ведь дом и правда был заперт изнутри на щеколду. Следов никаких никто не заметил. Подарили бабы ей сатин на фартук, вечером сели возле самовара и без устали обсуждали таинственный подарок. Некоторые уверяли, будто видели, когда просыпались, как струился в трубу дома именинницы беловатый дымок посреди ночи. Знаешь, тетя Нюра так растрогалась вниманием земным и небесным, что лицо ее помолодело, просветлело.
Несколько дней подряд все наше село будоражил тот букет. В общем, обросла история такими выдумками, что я и сам поверил: черемуху в окно положил кто-то свыше. Мама в больнице, узнав про деревенское чудо, в восторге повторяла:
— Надо же, муж-то у Нюры как ее любит! Цветы даже после своей смерти не забывает дарить. При жизни своей в ее день рождения он обязательно вставал рано утром и уходил к черемухам. Наломает букет, поставит перед ней, спящей, а сам спать ложился. Потом скромничал: мол, он тут ни при чем. Выходит, на том свете про любовь помнят.
Понимаешь, Димка, хоть я в комсомоле давно, но вспоминать об этом случае мне не стыдно. Породил своим подарком легенду в селе. Может, и впрямь чудеса бывают, да не всякому их увидеть дано.
Крики из соседнего огорода заставили обоих встрепенуться. Балуев, отшвырнув огрызок яблока, выглянул в окно. В ту же секунду по стенам застучало, словно кинули россыпью гороха. Среди высоких зарослей огорода к дому приближались немцы, поливая дом из «шмайсеров». Гортанные крики становились все громче.
Отстреливаться было нечем. Балуев с Тропининым с зажатыми в руках винтовками, пригнувшись, кинулись из избы на улицу. По плечу Димке саданула какая-то доска, прилетевшая от взорвавшейся в избе гранаты. Они бросились в противоположный от дома огород, откуда в ближнее поле, заросшее травами, выбежал один Балуев. Володя Тропинин еще у изгороди судорожно клекнул горлом и упал замертво. Да только и самого Балуева догнал взрыв брошенной вслед ручной гранаты. Сильно толкнуло в спину, обожгло шею, обдало звоном голову. Падая, он ткнулся головой в борозду. Перевернувшись на спину, замер среди густой зелени…
Балуев пролежал в густых травах день, а может, и больше, поскольку понятие времени для него исчезло. Никто не подходил, участливо не спрашивал, чем помочь. Не было рядом матери, которая всегда, когда он болел, несла ему горячее молоко. Не склонилась над ним седая голова наставника с просьбой встать, чтобы не простудить, лежа на земле, драгоценные голосовые связки. Он был один и рассматривал через ромашки низкий горизонт. Рядом, возле уха, по-прежнему назойливо что-то стрекотало. Стягивала волосы спекшаяся кровь. Руки и ноги онемели без движения.
