Родители внимательно наблюдали за сыном со стороны. Нет, в его поступках, мышлении не было и намека на помешательство. Фридрих оживал постепенно, день за днем. Но порой совершал поступки, которым родители не находили объяснений. Под майские грозовые раскаты сын вдруг поднимался на ближний у фермы холм, замирал там под ливнем, разглядывая округу. О чем он думал в тот момент? Мать догадывалась: сын не может забыть Штефана, сослуживцев, навсегда оставшихся на чужой земле. Не усугубят ли подъемы на холм здоровье, не вызовут ли новое нервное потрясение?
Герр Штоф успокаивал жену и, поглаживая по плечам, тихо говорил:
— Фридрих должен пережить последствия военного ужаса. Только так возможно полное освобождение от прошлого. Постепенно к нему придут новые эмоции, с ними появится интерес к жизни.
Действительно, вскоре сын привез на велосипеде из города стопку книг. Он пристрастился к чтению и читал, видимо, до утра, потому что мать слышала шелест страниц до первых рассветных лучей. Отец давал сыну отдохнуть, а потом звал его на работу. Вдвоем они снова шли в лес, бурно обсуждая последние новости.
Время лечило искалеченную войной психику. К осени, посоветовавшись с родителями, Фридрих отправился в дом Марты Линд делать ей предложение. Девушка с возвращением солдата прожужжала о нем все уши матери и отцу, и те в нетерпении поджидали, когда же свершится то радостное событие, что закономерно приходит в дома с молодыми барышнями. В октябре шестнадцатого года семьи породнились.
Молодые заняли вторую половину дома Штоф. Каждое утро к фрау Штоф на помощь спешила улыбающаяся Марта.
— Мама, Фридрих задумал учиться в университете, — как-то утром сообщила она. — Попросил меня помочь с изучением программы для поступающих.
Фрау Штоф с любовью обняла невестку: значительная роль в возвращении сына к жизни принадлежала именно ей, Марте.
Фридрих понимал, что знаний для поступления в университет у него недостаточно, поэтому наряду с изучением учебников по общим дисциплинам начал брать частные уроки. В библиотеке ему случайно попался под руки самоучитель французского языка. Дома, на столе, лежали книги Виктора Гюго, и молодой Штоф задумался: почему бы не прочесть гениального француза в подлиннике? Дух вольнодумства писателя настолько захватил Фридриха, что он опять начал философствовать, спорить, смеяться над удачно подобранными шутками. Фрау Штоф, радуясь, качала головой: из-за книг не высыпалась Марта, а она, похоже, забеременела. Днем на ферме предстояло выполнить много работы, но что мать могла сделать с сыном, так много испытавшим на войне.
Фрау Штоф объясняла мужу:
— Вероятно, чтобы забыть прошлое, Фридрих читает не немецких и русских классиков, а французских сочинителей.
— Что ж? Пусть читает, — разводил руками супруг. — Лучше хороших книг и полезной работы для восстановления сил еще ничего на свете не придумано.
Вечерами Фридрих рассказывал родителям и жене о прочитанном. Оказывается, на острове Джерсее французы воздвигли Гюго памятник. Ежегодно самая красивая девушка острова возлагала к подножию памятника ветви омелы, приносящей умершим долгую память.
За семейным покоем стали забываться фронт, кайзер, идеи Бисмарка, но не забывались оставшиеся навсегда в чужих землях друзья. В августе у молодой четы Штоф родился мальчик, которого назвали Штефаном.
Через год Фридрих поступил в университет. Он выучился и стал архитектором. Уехав с Мартой в Гамбург, спроектировал несколько домов, заметно украсивших город. В семье родилось еще двое детей. Фридрих не мог нарадоваться жизни, тиская по вечерам малышей и катаясь с ними по полу просторной детской комнаты. Он даже забыл, что последнее медицинское освидетельствование признало его годным к воинской службе. Нет! Больше никаких войн! Семья превыше всего.
Тридцатые годы с поджогами рейхстага, постоянно марширующими колоннами юнцов, погромами домов инакомыслящих архитектор Штоф воспринимал как временное явление, ворвавшееся в скучный и однообразный мир немцев. Ничего вечного не бывает. Пожалуй, бессмертна только литература. В добавление к произведениям Гюго были прочитаны труды Флобера, Дюма, Стендаля. Книги Бальзака Фридриху не понравились чванливостью и излишней утонченностью. Странно, своим содержанием они напоминали идеи Бисмарка. За красивой формой изложения скрывались многозначительные выводы. К чему иные приводят, Фридрих не забыл.
Время от времени он вспоминал русского солдата, шептал в ночной тишине молитву за него, а днем, окруженный счастливыми домочадцами, смотрел на них как на тот великий подарок, что получил от русского в марте далекого шестнадцатого года. Интересно, остался ли в живых русский и вспоминал ли его, Фридриха?
