Комендант, открыв двери машины, вышел, потянулся. Очевидно, желая размять ноги, он неспешно направился в сторону стоявших цепей охраны. Ему жалко было своих начищенных до блеска сапог, но последнее время ноги часто затекали, приходилось заставлять себя двигаться. Проклятая осенняя слякоть! Остановившись у цепи своих солдат, комендант метнул на строй пленников презрительный взгляд: «Грязные, неполноценные оборванцы! Стадо жалких свиней, а туда же — воевать!»
Обер-лейтенант неожиданно насторожился: «Что это?! Глазам не верю! Не может быть!» Он пристально всматривался в солдата с забинтованной головой, поддерживаемого товарищами. Лицо немца явно выражало растерянность, однако начальник лагеря быстро справился с эмоциями.
Указав старшему из расстрельной команды на Громова, резко бросил:
— Этот явно живучий, может еще поработать. Уведите обратно!
Приказ был тут же исполнен. Пленного пермяка вывели из строя, под охраной автоматчика повели в лагерь.
Через пелену тумана в глазах Громов увидел невесть откуда появившегося офицера в длинном кожаном плаще, но мысль, что он может знать этого фашиста с сединой на висках, даже не пришла в голову. Силы Михаила окончательно оставили. В ворота лагеря он входил, едва не падая на каждом шагу.
Через неделю Громова опять включили в список приговоренных к расстрелу. И снова его, сверяя фамилии, вывели из строя смертников. Он не знал, чем и объяснить отмену казни. Может, проверяли испытанием близкой смерти? Чего ради? Хотят заставить сотрудничать? Все одно согласия не получат. Кто-то спасал его, но кто? Откуда здесь взяться благодетелю, если каток войны не знает пощады. Однако невидимые знаки милости продолжились: Михаила несколько раз перевязали, перестали посылать на самые тяжелые работы.
Он потихоньку приходил в себя, организм боролся и постепенно побеждал. Прошедшие два месяца поставили пленного пермского речника на ноги. Пока лагерь перемещали на запад, изматывала не столько работа, сколько сырая, скользкая дорога. Громов перенес ее тяготы, окреп, а окрепнув, еще больше озадачился прежними вопросами.
Как-то на одном из построений Громов заметил на себе внимательный взгляд коменданта лагеря. Что-то доселе знакомое запестрело в памяти смутными обрывками прежних лет. Время будто открутилось назад, и Михаил опять увидел себя прыгающим в немецкий окоп возле озера Нарочь. Увидел прицелившегося в него молодого немца. Зрением нынешним, вглядевшись в окопного врага, он узнал в нем коменданта лагеря. Глаза начальника остались теми же серо-зелеными, с маленькой родинкой над левым веком. Все остальное у немца сегодня было другим: пухлое лицо, седина, форма, походка.
«Вот судьба! — ахнул про себя пермяк. — То свиная рожа, то сизокрылая голубка».
В свою догадку, что встретился с тем, «своим» немцем, кого отпустил живым после расстрела, поверить не мог. Вместе с удивлением пробуждалось в нем после долгих месяцев смертельного холода нечто неуловимое, похожее на надежду.
Об удивительной встрече никому не рассказывал. Себя не спасешь, а лишнюю беду, наоборот, накличешь. Хотелось выжить. Любой нормальный человек, пройдя по кругу жизни и смерти, выбирает жизнь. В ней остались родные. Мечтал, что обнимет Нину, четверых своих сыновей. Двое из них воевали, и Михаил верил, что воевали удачливее, чем довелось ему.
Днем Громов работал вместе со всеми: готовил в большом поле аэродром для тяжелых бомбардировщиков. Вечером, лежа в бараке на нарах, под лай собак, гортанные крики охранников и скрип плохо прибитых досок на крыше размышлял о своей судьбе. До боли сжимал он голову руками, вспоминая пермские берега, кафедральный собор в окружении цветущих яблонь, прямые улицы, сбегающие с возвышенности в город. «Свой» немец, переместившись в лагерь из далекого прошлого, бросил нить надежды, но щупальца смерти в концлагере оставались рядом, повисали над головой во время дневных работ, обжигали на общих построениях. Пока только обжигали. Видно, так угодно было небесам. Оказалось, в те далекие времена, невзирая на угрозу расстрела своими же, Мишка Громов сохранил жизнь не только немцу, но и себе. Царские офицеры лепили из него куклу, а он в страданиях выбрал другую долю, где ни трудности, ни навязываемое зло не убили в нем человеческого сочувствия к чужому горю. У немца тоже, наверно, были родители, ожидавшие сына с войны. Не спали по ночам в сердечных муках о кровиночке. А что власти? Правители никогда не спрашивали молодых безусых ребят, отправляя их на поле брани: готовы ли парни складывать стриженые головы за чужие короны? Только вот ценность жизни одинаково понимается в любой земле. Неужели молодой Мишка тогда, в шестнадцатом, почувствовал это сердцем и спас целый род? Да не только свой! Сейчас, на второй войне, он и немец поменялись ролями. Спасет ли немец, никто предсказать не возьмется. Немногие остаются в живых на таких поворотах судьбы. Но так хотелось верить в свою счастливую звезду.
