Новая война с Германией свалилась как снег на голову. В 1941 году Михаила Громова, продолжавшего служить старшим механиком на пароходе, опять забирали в действующую армию. И снова забирали в августе, только в конце месяца. Строем зашагали по улице новобранцы, в заплечных мешках у которых лежали насушенные дома сухари. Шли в сторону Пермского железнодорожного вокзала.
На привокзальной площади Нина растерянными глазами смотрела в грустное лицо мужа.
— Миленький, да куда тебя-то на старости лет? Ми-и-ша, — слова ее рвал глухой надрывный всхлип.
— Ну-ну, будет тебе. Вернусь, куда денусь, — успокаивал Громов жену. — Месяца через два-три соберемся за домашним столом. И Володька приедет, и Тимошка. Ты жди, ребят младших береги.
Пытаясь уйти от грустных размышлений, добавил:
— Очки свои я на комоде оставил, прибери их подальше.
Жена кивнула, но шею мужа не отпустила. Стоявшие рядом сыновья вцепились в папкины руки. Михаил, будто повязанный нитями прощальных вздохов, переминался, ответно вздыхал. Со ступеней вокзала какой-то военный прокричал о построении, и вся площадь пришла в движение. С трудом разжав руки жены, Громов шершавыми губами коснулся ее щеки, поцеловал сыновей, как-то резко махнув рукой, отправился в общий строй.
Простившись с родными, он с грустью окунулся в воспоминания многолетней давности. Вот так же тогда, в пятнадцатом году, шелестело листвой зеленое прикамское лето. Похоже стучали колеса по старому мосту над широкой рекой. Наверно, тот же самый паровоз чадил сейчас над Камой, везя уральцев на фронт.
«Как много в жизни повторов! — думал пермский речник, свесив ноги с деревянных полатей, настеленных в теплушке. — Даст Бог, вернусь живым…»
Ехали на войну по времени на этот раз меньше. Прошло всего четыре дня, а их уже высаживали где-то у Смоленска. Чтобы одеть в солдатское, понадобилось полдня, а чтобы дать необходимые навыки воевать, предполагался месяц.
Красноармеец Громов снова побежал со штыком наперевес на набитый сеном тюфяк; колол по команде острием, бил прикладом. Война вовсю грохотала, но ее лемеха еще не переворачивали здешние плодородные земли. Через неделю Громову с его товарищами выдали по пригоршне промасленных патронов, бросив в пилотки.
— Прибрать! — приказал молодой веселый командир взвода. — Больше патронов не будет. Станем учиться стрелять, не заряжая винтовки. А патроны могут пригодиться в любой момент.
Обещанных касок не выдали. Что еще хуже, не дали табаку. В землянке за разговорами с товарищами пермяк узнал: многих позабирали прямо с колхозных полей, от станков заводских цехов. Прощались с родней за считаные часы. Повилась перед ними совсем другая дорога, а прежняя жизнь казалась сном, повторяющимся в воспоминаниях дорогими лицами, желтыми хлебами и стираным бельем, сохнувшим у родных бань. Сосед Мелентий, земляк, призванный из Очёрского района, высказал обиду: его, тракториста, пообещали отправить учиться на танкиста, очутился же в пехоте. Но больше Мелентий переживал по поводу того, что не было из дома писем. Во время отъезда от районного военкомата бабы побежали за машиной, а его жена отстала. Не случилось ли с нею чего? Другой сосед — Василий, совсем молоденький парнишка, призванный из Иркутска, — тревожился:
— Не смогу я стрелять в живого человека, хоть тот и немец.
— Зато у фрица рука не дрогнет, — рассудительно отвечал Мелентий.
После общих фраз замолкали. Каждого тяготило гнетущее чувство неизвестности, неопределенности. Солдаты, скучая по дому, маялись от недосказанных при прощании слов, доставали пустые кисеты. Табак в них закончился на первой неделе службы, но люди мяли их, нюхали саму ткань, пахнувшую махоркой. Все ждали отправки на передовую, а та приближалась сама ночными всполохами, налетами «лаптежников» и прибывающими ранеными.
Война дымилась рядом, но никто даже не подозревал, до какой степени рядом.
Не успела вновь сформированная солдатская колонна двинуться на запад, как случилось наступление немцев. Фашистское командование своих берегло, поэтому немецкая артиллерия перелопатила все стрельбище учебного полигона, враз ставшее передовой линией советских войск. Чуть погодя в небе закружил «разведчик». После него стихло. Взводные быстро провели перекличку. Вроде бы никого пока не зацепило.
Мелентий, сидевший в окопе рядом с Громовым, вдруг прижал палец к губам и настороженно вытянул шею:
— Ну-ка, тихо. Будто трактора по весне пашут, слышишь?
