Призывая нас к великому подвигу в течение Четыредесятницы, Святая Церковь, как мудрая воспитательница, старается внушить нам мысль о тяжести вины, висящей на плечах человечества, — вины греховности, облегчить которую мы можем только молитвой и постом. Но наша немощная природа не вынесла бы бремени этого вполне заслуженного нами креста, и пала бы под ним, если бы мы только постоянно слышали все один и тот же строгий призыв к все усиливающемуся подвигу, к неослабному исполнению нравственного долга, без всякой примеси тона ободрения и надежды. И Святая Церковь, снисходя к нашей немощи, уже с половины Великого Поста в своих песнопениях видимо смягчает свой тон, начинает все более говорить словами ободрения и утешения, и в них уже слышится не столько тон строгой воспитательницы, сколько нежный тон бесконечно любящей матери, которая своей лаской поднимает унылый дух своих чад.
Уже начинает оживать природа; весеннее солнце своими живительными лучами сжигает зимний саван земли; струятся с гор потоки вешних вод и в воздухе уже звенит радостная песнь жаворонка, возносящего хвалу Отцу небесному, Который дает жизнь и веселье всему Своему творению. Ободряется и первенец творения — человек, и слышит из уст святой матери — Церкви бесконечно радостную весть, что «днесь спасения нашего главизна», загорается заря нашего спасения, как предвестие близкого восхода Солнца правды, Христа Бога нашего. Эта «главизна нашего спасения» есть зачатие Избавителя мира, и рассказ об этой великой тайне благочестия составляет предмет евангельского чтения за литургией в праздник Благовещения Пресвятой Деве Марии.[603] Вникнем же в это чудесное благовестие, представляющее неиссякаемый источник духовного назидания и утешения.
Человечество уже до дна испило горькую чашу своего рабства греху и смерти и более чем когда-нибудь жаждало избавления. Все истинные израильтяне, которых к сожалению было уже немного в это тяжелое время, только и жили «чаянием утехи Израилевой», и оно наконец осуществилось самым неожиданным образом. Судя по человечески, можно бы ожидать, что Избавитель мира явится на землю с громом и славой, как и подобало бы явиться потомку Давида и Сыну Божьему, и многие действительно ожидали его в таком именно виде. Но мысли человеческие проникнуты земной суетностью, и они не соответствуют Божьему величию, которое велико не внешним блеском, а своей внутренней силой. Потому и величайшая тайна благочестия явилась совершенно в иной обстановке, чем как предполагала человеческая суетность.
Не в Иерусалиме и не в одной какой-либо из столиц мира совершилось величайшее из мировых событий, a в далекой глуши, в полуязыческой Галилее, в ничтожнейшем из городов ее — Назарете. Вследствие своей ничтожности он не значился даже в ветхозаветной географии среди других израильских городов, и y людей о нем составилось презрительное мнение, так что ходила даже поговорка: «
Как плод слезных молитв благочестивых родителей, с детства воспитавшись под благотворным влиянием храма с его священными песнопениями, обрядами и служениями, она и в Назарете под кровом своего нареченного обручника, престарелого Иосифа праведного, всецело жила духовной жизнью, питаясь не хлебом только, a главным образом — словом Божьим. О том, насколько Пресвятая Мария была глубоко знакома со Священным Писанием, показывает ее дивная песнь, вылившаяся из ее восторженной души под влиянием радостной беседы с праведной Елисаветой. Эта песнь представляет собой как бы драгоценную ткань, сотканную из лучших и благодатнейших изречений Священного Писания.
Другие назаретские девы, конечно, предавались обычным земным мечтам и удовольствиям, a для нее все счастье жизни заключалось в постоянном общении с Богом, и она все более и более возвышалась духом, пока наконец не созрела для восприятия самого Бога!
По преданию, она сидела уединенно, углубившись в чтение Священного Писания. Ничто мирское не занимало ее души и — вдруг она слышит сладостный, но незнакомый ей голос: «радуйся, благодатная!»[604] Невольно обращает она свой взор в сторону говорящего и видит перед собой блистательного юношу. Смущается ее чистая девическая душа, и она не знает, что ей и думать о таком странном явлении. Не есть ли это искуситель, который хочет обольстить ее подобно тому, как некогда он обольстил Еву? Она смотрит на него смущенным взором и в ее душе является желание, чтобы он, этот непрошеный гость, так неожиданно вторгшийся в ее уединенное помещение, поскорее удалился от нее. В ней, быть может, даже шевельнулось и чувство опасения за свою честь, именно, чтобы об этой встрече не проведал как-нибудь Иосиф, что могло повлечь за собой всевозможные неприятности.[605]
