Узнав об этом, Маинетти отправился в Донго. «Там, в зале муниципалитета, – пишет он, – слева от входа на первый этаж мне довелось с близкого расстояния посмотреть на великого дуче. Он сидел на стуле возле стола. На нем была черная рубашка, серо-зеленые галифе и сапоги. Он произвел на меня удручающее впечатление. Я подошел к нему и представился. Но Муссолини не произнес ни слова, делая вид, что не заметил моего присутствия. Я кивком головы попрощался с ним».
То, что произошло в дальнейшем, можно смело назвать позорной кровавой вакханалией, учиненной дорвавшимися до власти функционерами итальянской компартии. После ареста Муссолини и Петаччи доставили в дом крестьянина Де Мария в Меццегру. Там партизанские командиры, сообщив о поимке дуче руководству Комитета национального освобождения (КНО), находившемуся в Милане, начали спорить о его дальнейшей судьбе. Американцы и англичане безоговорочно требовали выдать Муссолини им. Но лидеры КНО отказались и около трех часов ночи 28 апреля направили представителям союзников следующее сообщение: «К сожалению, Муссолини не может быть выдан. Народный трибунал приговорил его к смертной казни на той же площади, где незадолго до этого фашистами были расстреляны пятнадцать итальянских патриотов».
Но лидеры КНО обманывали союзников. В это время Муссолини был жив, а в отношении его дальнейшей судьбы решение еще не приняли. Дело в том, что одна часть руководства КНО считала, что Муссолини должен предстать перед итальянским трибуналом как военный преступник. Но против этого решительно выступили коммунисты, которые предложили расправиться с дуче немедленно. В конце концов победила именно эта точка зрения. Тогда будущий генеральный секретарь компартии Италии Луиджи Лонго подписал приказ, согласно которому члену КПИ Вальтеру Аудизио предписывалось расстрелять Муссолини.
Позднее итальянские коммунисты категорически отрицали факт такого приказа. Так, сам Лонго в интервью Леониду Колосову, в 1960-е годы работавшему в римской резидентуре ПГУ КГБ СССР под прикрытием журналиста газеты «Известия», заявил: «Это абсолютная ложь! Я, наоборот, сделал выговор Аудизио и его группе за ту позорную вакханалию, которую они устроили с расстрелянными фашистами и особенно с Петаччи».
По версии коммунистов, Аудизио должен был прибыть в Донго и доставить Муссолини в Милан, где его, дескать, предполагалось передать союзникам для военного суда. Однако Аудизио превысил свои полномочия и по собственной инициативе расстрелял Муссолини и Петаччи. Но сам Аудизио, в 60-х годах сенатор-коммунист, рассказывал все тому же Колосову следующее: «Луиджи Лонго категорически заявил мне: “Или ты расстреляешь Муссолини, или мы расстреляем тебя”. Приказ был абсолютно ясен для меня: Италия должна была сама, без посторонней помощи, перестать быть фашистским государством путем свершения акта высшего возмездия. Кстати, Лонго и подписал смертный приговор бывшему дуче. А в отношении Петаччи он сказал мне вдогонку: “В крайнем случае ликвидируешь и эту потаскуху”».
Днем 28 апреля Аудизио прибыл в Донго, посадил Муссолини и Петаччи в машину и отправился искать подходящее место для казни. Его сопровождали партизаны Гвидо и Пьетро. Найдя заброшенный крестьянский двор, он приказал шоферу остановиться. Дальнейшее Аудизио описывает так: «Я пошел вдоль дороги, желая убедиться, что в нашу сторону никто не едет. Когда я вернулся, выражение лица Муссолини изменилось, на нем были заметны следы страха. Тогда Гвидо сообщил мне, что он сказал дуче: “Малина кончилась”.
Я послал комиссара Пьетро и водителя в разные стороны метрах в 50–60 от дороги и приказал им следить за окрестностями. Затем заставил Муссолини выйти из машины и остановил его между стеной и стойкой ворот. Он повиновался без малейшего протеста. Он все еще не верил, что должен умереть, еще не отдавал себе отчета в происходящем… Затем из машины вышла Петаччи, которая по собственной инициативе поспешно встала рядом с Муссолини.
Прошла минута, и я вдруг начал читать смертный приговор военному преступнику Муссолини Бенито: “По приказу Корпуса добровольцев свободы мне поручено свершить народное правосудие”.
Мне кажется, Муссолини даже не понял смысла этих слов: с вытаращенными глазами, полными ужаса, он смотрел на направленный на него автомат. Петаччи обняла его за плечи. А я сказал: “Отойди, если не хочешь умереть тоже”. Женщина тут же поняла смысл этого “тоже” и отодвинулась от осужденного. Что же касается его, то он не произнес ни слова: не вспомнил ни имени сына, ни матери, ни жены. Из его груди не вырвалось ни крика, ничего. Он дрожал, посинев от ужаса, и, заикаясь, бормотал своими жирными губами: “Но, но я… синьор полковник… я… синьор полковник”.
