Джонсон занимался главным образом жизнью и творчеством Владимира Набокова, а также Саши Соколова. Его статьи высоко оценивались в профессиональном сообществе. Джонсон, как правило, разгадывал головоломки и паттерны – алфавитные, лингвистические, литературные, смеховые, естественно-научные – в рамках одного романа и показывал, как они обретают неожиданный смысл в сочетании с другими головоломками и паттернами. Это позволяет выявить более глубокий смысл набоковского творчества. Как пишет новозеландский литературовед и биограф Набокова Брайан Бойд, «эти открытия рано привели Джонсона к осознанию «потусторонней» стороны Набокова, раскрытой в книге «Миры в регрессии». Бойд писал Джонсону 25 октября 1984 года: «Ваши статьи великолепны и как раз то, что нужно для изучения Набокова. У вас хватит терпения, настойчивости и воображения, чтобы распутать паутину VN и посмотреть, как она сплетается. (Я также рад, со своей собственной точки зрения, что вы пропустили некоторые вещи, которые я видел, точно так же, как я пропустил некоторые из ваших подсказок: вы не украли весь мой успех.) Я должен сказать, что мы кажемся гораздо более близкими по подходу, чем любые другие набоковцы, которые слишком часто просто комментируют (более или менее точно), спекулируют (более или менее дико) или обобщают (более или менее разумно), не решая конкретных проблем, раскрывающих смысл». Джонсон считался ведущим американским набоковедом своего времени. Он отмечал: «Набоков тщательно обустраивал флору и фауну своей прозы, хотя редко обременял специальной информацией читателя. Несмотря на то, что бабочки и их цветущие «хозяева» – растения – были первой любовью Набокова, птицы также занимают значимое место в его прозе. Как и бабочки, птицы летают; как и цветы, они замечательны по форме и цвету; но, в отличие от бабочек, они поют. В окружении околонаучных и фольклорных представлений они также стали более чем общим местом в литературе и искусстве». По мнению Джонсона, «Мотивный комплекс crest, «крест», krest, «крестик», «клитор» и clitoris в «Аде» изумительно богат. Занимательный и содержательный в одном – птичьем – измерении, он вскоре повторяется и расширяется еще одним измерением, которое внешне никак не связано с первым. Серия «птичьих» мотивов, на первый взгляд, явно сливается с сексуальными мотивами. Существующий в нескольких измерениях тематический узор хохолков, особенно в сопровождении вспомогательных элементов – «пениса» и «губ», – представляет, возможно, самый искусный и тщательно выстроенный мотивный лабиринт в романах Набокова, хотя в большей степени декоративный и менее целостный, чем мотив ключей в «Даре». По словам Бойда, «Дон обладал редким сочетанием щедрости к новым идеям и скептицизма по отношению к ним. У него была настороженность – его собственная, а не рефлексивно набоковская – по отношению к великим смыслам и, наоборот, страсть к частностям. Там, где Александр Долинин сосредоточен на литературных аллюзиях, Дон гонится за любыми деталями: лексическими, литературными, визуальными, музыкальными, кинематографическими, естественными. Там, где Дитер Циммер выявлял детали ради них самих, с методичной и кропотливой всесторонностью, Дон перелезал через любой барьер в погоне за своей добычей, но затем, если мог, записывал детали, на которые натыкался, в осмысленный шаблон. Там, где я обычно занимаюсь проектами длиной с книгу или полку, Дон просто следовал своему чутью. Для ученого он был почти чересчур любознателен, слишком свободен от честолюбия». Джонсон полагал: «Зеркальное отражение», «раздвоение», «инверсия», «саморефлексия», «узор», «совпадение», «закручивание спиралью» – все эти определения часто используются при характеризации романов Набокова. Все они уместны. Менее очевидно то, что за ними стоит цельная эстетическая космология, которая оказывала влияние на творчество Набокова в течение почти полувека. На такую мысль наводит замечание автора о том, что во всех его романах есть что-то «немного не от мира сего». Этот намек снова появляется в автобиографии «Память, говори», когда Набоков (под маской безымянного критика) определяет русские романы Сирина как «окна, открытые в смежный мир». Вскоре мы убедимся, что эти утверждения – просто констатация факта. Во многих, если не во всех, романах Владимира Набокова присутствуют одновременно несколько миров, только их присутствие может быть выражено в разной степени. Имеется в виду не просто стандартная литературная метафора – мир романа в противовес миру романиста. По крайней мере, то, что кажется миром романиста – это мир авторской персоны, которая в рамках романа создает мир своих героев и иногда вмешивается в него. Автор Набоков пребывает в еще большем отдалении. Здесь полезно провести аналогию с брачной сценой ван Эйка. Маленькая фигурка в зеркальном мире – не художник, а его персона, в то время как художник, создающий всю картину в целом, остается за ее пределами. Каждый роман Набокова содержит по меньшей мере два вымышленных мира. Эта модель «двух миров» объясняет (в формальном смысле) значительную часть того, что происходит во многих романах Набокова и определяет лежащую в их основе космологию. Узоры, паутина совпадений, опутывающая мир героев, – только несовершенное отражение событий в другом, контролирующем мире. Хотя герои данной вселенной считают прозреваемый соседний, высший мир окончательным, определяющим все, он, в свою очередь, находится в таком же подчиненном положении по отношению к еще более всеобъемлющему миру». Джонсон является автором книги «Миры в регрессии. Несколько романов Владимира Набокова» (Worlds in Regression. Some Novels of Vladimir Nabokov), переведенной на русский язык как «Миры и антимиры Владимира Набокова» (2011), и множества статей.
