Веселовский был приверженцем сравнительно-исторического метода и культурно-исторической школы, представители которой придерживались позитивистских взглядов и полагали, что филология как наука должна использовать точные методы изучения фактов (фактами считались прежде всего литературные произведения и биографии писателей) и должна руководствоваться принципами историзма, доказательности, точности, логического объяснения явлений искусства. В своем главном труде «Западное влияние в новой русской литературе» (1883–1916) ученый утверждал: «Когда настоящие очерки явились в свет в первоначальном своем виде, как ряд статей «Вестника Европы» 1881—82 гг., литература и общество переживали болезненный пароксизм племенной исключительности, нетерпимо относящейся к общечеловеческой цивилизации, отрицающей свои связи с нею и самодовольно надеющейся все извлечь из собственных недр, – один из рецидивов застарелого недуга, которые проявлялись не раз и прежде, и занесены в литературную историю. Желание восстановить истину, напомнить о великих результатах западного влияния, неизбежного в период ученичества литературы, живительного по нравственной поддержке и творческим возбуждениям в пору ее зрелости – показать, что оно не отдаляло от своего, народного дела, а научило выполнять общественное призвание литературы, – наконец, ввести развитие русской мысли и творчества в круг европейского умственного движения, обусловленного единством целей, и разъяснить, что при самом широком развитии племенных элементов нам никогда уже не отрешиться от участия в поступательном движении человечества, – вот намерения, побудившие автора взяться за перо». Веселовский пришел к следующему важному выводу: «Сравнявшись наконец хронологически с движением западной мысли, русская литература в такой степени освоилась и с ее важными, и с мелкими, преходящими, болезненными явлениями, что дает у себя доступ всем им, до уродств декадентства включительно. Но то, что есть живого, возбудительного, развивающего в словесности запада, те идеи и темы, которые не могут быть чужды культурному человечеству, без различия рас, не только продолжают свое многовековое воспитывающее влияние на русскую литературную стихию, но дали ей до того окрепнуть в самостоятельном проявлении своих сил, что стал наконец возможным литературный обмен в полном смысле этого слова, когда обе участвующие в нем стороны равноправно делают свои вклады в общую работу. Восьмидесятые годы, отмеченные «мирным нашествием» русского творчества на Европу, подействовавшего и художественной силой, и гуманной нравственной стороной, красноречиво завершают собой долгую летопись нашего западничества».
Ученый считал, что байронизм нельзя свести к унынию и разочарованию, к аристократизму избранных, поскольку истинный байронизм – это титанизм «Каина», политическая проповедь «Пророчества Данта», отважная сатира «Дон-Жуана». Он писал о «рано пережитом Байроном болезненном капризе фантазии, искавшей таинственного, зловещего, ужасного, прежде чем захватила она своим полетом все стороны жизни, – то в театральном «демонизме» героев, великой напраслине, взведенной на поэта, у которого в специально бесовском персонале найдутся лишь жалкие демоны, не сумевшие овладеть Манфредом, или конвойный бес на судьбище о короле Георге у ворот рая, тогда как Люцифер требует себе места в ряду характеров положительных, носителей идеи, в мнимо же демоническом смехе Д. Жуана основная цель не в глумлении или едком цинизме, а в призыв к терпимости, гуманности, справедливости…» Возможно, именно к этому месту из книги Веселовского «Байрон, биографический очерк» (1902, 1914) восходит та сцена романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», где Воланд сообщает Степе Лиходееву, что его состоящая из бесов свита «требует места».
