«Не могу больше выносить Петербурга, литераторов, литературы, журналов, поэтов, редакций газет, честолюбий и т. д. Хочу замкнуться надолго в серьезной и большой работе… Думаю надолго, совсем надолго уединиться в Киммерию…» (из письма Л. Петровой). В обиходе волошинского дома летом 1911 г. появляется слово «обормотство», определяющее стиль жизни его обитателей. Постоянные маскарады, мистификации, несоблюдения «приличия» в одежде и поведении навлекали на «обормотов» нападки «нормальных дачников». Волошин пишет статьи о художниках (его герои — Богаевский, Сарьян, Суриков, Репин). К дому пристраивается мастерская, поэт пишет пейзажи с натуры, участвует в росписях кафе «Бубны» в Коктебеле. «В 1913 году моя публичная лекция о Репине вызывает против меня такую газетную травлю, что все редакции для моих статей закрываются, а книжные магазины объявляют бойкот моим книгам». Последнюю в XX в. мирную летнюю неделю Волошин тратит на дорогу в Дорнах, где по приглашению М. В. Сабашниковой принимает участие в строительстве антропософского «храма» Гатенаум. По пути из России он всюду попадал на последние поезда. «Все двери захлопывались за мной, я, словно последний зверек, спасшийся в Ноев ковчег». Из Швейцарии Волошин уезжает в начале 1915 г. в Париж. «Мы и не предполагали, что больше уже не встретимся», — напишет в воспоминаниях М. В. Сабашникова. Осенью 1916 г., уже в России, Волошин был призван в армию (как ратник ополчения 2-го разряда). В письме на имя военного министра он высказал свой отказ от военной службы: «Я отказываюсь быть солдатом как европеец, как художник, как поэт; как европеец, несущий в себе сознание единства и неразделимости христианской культуры, я не могу принять участие в братоубийственной и междоусобной войне, каковы бы ни были ее причины. Ответственен не тот, кто начинает, а тот, кто продолжает. Наивным же формулам, что это война за уничтожение войны, я не верю.
Как художник, работа которого есть создание форм, я не могу принять участие в деле разрушения форм и в том числе самой совершенной — храма человеческого тела. Как поэт, я не имею права поднимать меч, раз мне дано Слово, и принимать участие в раздоре, раз мой долг — понимание. Тот, кто убежден, что лучше быть убитым, чем убивать, и что лучше быть побежденным, чем победителем, так как поражение на физическом плане есть победа на духовном, — не может быть солдатом». Волошин был освобожден из-за повреждения правой руки (при падении с велосипеда в 1910 г.). Первый том статей о культуре «Лики творчества» появился в 1914 г., последующие тома из печати вышли только 74 года спустя. А. Флоренский в начале 1917 г. надписал на одной из своих книг, подаренных поэту: «Глубокоуважаемому Максимилиану Александровичу Волошину с чувством признательности и за лики творчества, и за лики земли — Свящ. Павел Флоренский». Вернувшись весной 1917 г. в Крым, Волошин уже более не покидает его: «Ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую — и все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой. Стих остается для меня единственной возможностью выражения мыслей о совершающемся. Но в 17-ом году я не смог написать ни одного стихотворения: дар речи мне возвращается только после Октября, и в 1918 году я заканчиваю книгу о революции „Демоны глухонемые“ и поэму „Протопоп Аввакум“». Книга «Демоны глухонемые» была издана в Харькове в начале 1919 г.; поэма «Протопоп Аввакум» вошла в эту книгу. «7-е семилетье» Волошин называет одним словом: «Революция» (1919–1926). Пишет свои семилетья поэт в 1925 г., в год 30-летия литературной деятельности, в год возрождения Коктебеля, возвращения к «норме». Завершится превращение «обормотника» в «Дом Поэта», год спустя будет написано стихотворение-завещание под этим названием. «Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чем не разочаровали: я их ожидал давно и в формах еще более жестоких. Напротив: я почувствовал себя очень приспособленным к условиям революционного бытия и действия. Принципы коммунистической экономики как нельзя лучше отвечали моему отвращению к заработной плате и купле-продаже. 19-й год толкнул меня к общественной деятельности в единственной форме, возможной при моем отрицательном отношении ко всякой политике и всякой государственности, утвердившимся и обосновавшимся за эти годы, — к борьбе с террором, независимо от его окраски. Это ставит меня в эти годы (1919–1923) лицом к лицу со всеми ликами и личинами русской усобицы и дает мне обширный и драгоценнейший революционный опыт.
