Это были фотографии японских мужчин, женщин и детей. Жертв взрывов атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки. Кое-кто были слепыми. Много облысевших. Большинство пострадали от радиационных ожогов. Несколько, как та женщина без лица, зажарились до угольков. На одной из фотографий было четыре черных статуи в разнообразных позах. Четверо людей стояли перед стеной, когда взорвалась бомба. Люди испарились, и большая часть стены также испарилась. Единственное, что осталось, это те части стены, которые прикрывали собой те четверо людей, которые стояли перед ней. Фигуры те были черными, так как их покрывала обугленная плоть.
На задней стороне каждой фотографии он написал аккуратным, разборчивым почерком одно и то же:
— Красивые, разве не так?
Голос у нее звучал мертвенно, плоско. Она стояла в косяке, закутанная в полотенце. Волосы рассыпались на ее голых плечах влажными колечками.
— Сколько ты уже выпиваешь, Сэйди?
— Только пару рюмочек, когда пилюли бездействуют. Я тебе, кажется, это уже старалась объяснить, когда ты меня тряс и хлопал по щекам.
— Если ты ждешь от меня извинений, долго тебе придется ждать. Барбитураты и алкоголь — плохая комбинация.
— Это неважно, — сказала она. — Я и раньше получала пощечины.
Это ударило меня воспоминанием о Марине, и я скривился. Не совсем будто бы похоже, но пощечина есть пощечина. Ну, и злой я тоже был, а не только испуганный.
Она подошла к стулу в уголке и села, туго обмотавшись полотенцем. Смотрела надуто, по-младенчески.
— Мой друг, Роджер Битон, звонил. Говорила ли я тебе уже?
— Да.
— Мой
— Отлично, твой хороший друг Роджер.
— Он мне сказал, чтобы я обязательно посмотрела сегодня вечером речь ирландского засранца. Так он его называет. А потом он спросил меня, какое расстояние от Далласа до Джоди. Я ему сказала, а он на это: «Достаточно далеко, конечно, в зависимости от того, в какую сторону будет дуть ветер». Сам он выбирается из Вашингтона, много других людей тоже, но я не думаю, что это им сильно поможет. Невозможно убежать от ядерной войны. — И тогда она начала плакать, горько, конвульсивно всхлипывая, вздрагивая всем телом. —
Она закрыла лицо ладонями. Я стал рядом, словно какой-то старомодный джентльмен, прося девичьей руки, и обнял ее. Она обхватила меня руками за шею, вцепившись с отчаянием утопленницы. После душа тело ее еще было холодным, но щека, которой она прислонилась к моему плечу, пылала огнем.
В тот миг я также их всех ненавидел, а сильнее других Джона Клейтона, который посеял эти страхи в молодой женщине, неуверенной, незащищенной психологически. Он их сеял, поливал и смотрел, как они растут.
А разве единственная Сэйди переживала ужас той ночью, разве она была единственной, кто обратился к пилюлям и алкоголю? Как много, как быстро пьют сейчас, скажем, в «Плюще»? Я тупо допускал, что люди встретят Кубинский ракетный кризис, как и любую другую временную международную заварушку, так как к тому времени, когда я поступал в колледж, все это было лишь прозаичным отголоском имен и дат, которые следует запомнить перед очередным экзаменом. Для людей в долине (в темной долине) настоящего времени, все это выглядело иначе.
— Фото ждали меня здесь, когда я возвратилась из Рино. — Сэйди посмотрела на меня своими оробевшими, покрасневшими глазами. — Я хотела их выбросить, но не смогла. Я продолжала их рассматривать.
— Этого и хотел тот сукин сын. Ради этого он их и прислал.
Казалось, она не слышит.
— Статистический анализ его хобби. Он говорит, что когда-то, когда компьютеры станут достаточно мощными, это будет важнейшая наука, так как статистический анализ никогда не ошибается.
— Неправда, — мысленно я вообразил себе Джорджа де Мореншильда, обольстителя, который стал единственным другом Ли. — Всегда остается окно неопределенности.
— Я думаю, дни суперкомпьютеров Джонни никогда не настанут, — сказала она. — Люди, которые останутся, если такие вообще будут, будут жить в пещерах. Ядерная ночь, так называет это Джонни.
— Он настоящий мешок с дерьмом, Сэйди. И твой друг Роджер тоже.
Она покачала головой. Ее налитые кровью глаза печально меня рассматривали.
