Я «утопил педаль в пол» и не отпускал ее, несмотря на страдание «Санлайнера» и на ту стрелку, которая на шкале ТЕМПЕРАТУРА ДВИГАТЕЛЯ уже подползала к самой высокой отметке. Все дороги лежали почти полностью пустыми, поэтому уже около полпервого-ночи двадцать третьего октября я завернул на подъездную аллею Сэйди. Ее желтый «Фольксваген-Жук» стоял перед закрытыми воротами гаража, и свет горел в нижних окнах, но на мой звонок в дверь никто не откликнулся. Я обошел дом и забарабанил в кухонную дверь, но также без всякого результата. Мне это нравилось все меньше и меньше.
Она прятала запасной ключ под ступенькой задней двери. Выловив его, я разрешил себе войти в дом. В нос мне ударил безошибочный дух виски и застоявшаясь вонь сигарет.
— Сэйди?
Тишина. Я пересек кухню и оказался в гостиной. На низеньком столике перед диваном стояла доверху заполненная окурками пепельница, лежали чем-то залитые журналы «Лайф» и «Лук». Дотронувшись до них, я понюхал свои пальцы. Скотч. Зараза.
— Сэйди?
Теперь я расслышал еще и другой запах, который хорошо помнил по запоям Кристи: острый привкус блевоты.
Я бросился по короткому коридорчику на другую сторону гостиной. Там стояли, одни против другого, две двери, одни вели к ее спальне, другие к комнатушке, которая служила кабинетом. Они были закрыты, но приоткрыта была дверь в ванну в конце коридора. Безжалостные флуоресцентные лампы освещали забрызганные рвотными массами края унитаза. А еще было и на розовом кафеле пола, и на краю ванны. На умывальнике, возле мыльницы, стояла аптечный пузырек. Без крышки. Я побежал в спальню.
Она лежала поперек измятого покрывала, в комбинации и одном замшевом мокасине. Второй валялся на полу. Кожа у нее была цвета свечного воска, сначала показалось, что она не дышит. И тогда она, захрапев, втянула в себя воздух и с хрипом его выпустила. Грудь ее целых четыре ужасных секунды оставались недвижимой, потом вновь состоялся тот хриплый вдох-выдох. На ночном столике тоже стояла переполненная пепельница. Измятая пачка «Уинстона» — с одним углом, обожженным топорно погашенной сигаретой, — лежала поверх трупов мертвых солдат. Рядом с пепельницей стоял полупустой стакан и бутылка «Гленливетта»[548]. Виски осталось еще много — спасибо Бог за маленькие подарки, — но меня беспокоил на самом деле не скотч. А пилюли. Также на столе лежал конверт из манильской бумаги, откуда выглядывали какие-то фотографии, но я на них не глянул. Не тогда.
Я обхватил ее руками и попробовал поднять в сидячую позицию. Шелковая комбинация скользнула под моими ладонями. Она вновь отвалилась на кровать и вновь захрапела, тяжело дыша. Одно ее закрытый глаз залепило волосами.
— Сэйди, проснись!
Напрасно. Схватив под подмышки, я поддернул ее на изголовье кровати. От толчка она вздрогнула.
— Оставь меня в покое — слабо, слюняво, но все же лучше, чем ничего.
— Просыпайся, Сэйди! Тебе нужно проснуться!
Я начал легенько хлопать ее по щекам. Глаза у нее оставались закрытыми, но она подняла руки, стараясь — бессильно — отмахнуться от меня.
— Проснись! Проснись, черти тебя побери!
Глаза ее раскрылись, глядя на меня и не узнавая, и тогда вновь закрылись. Но дышать она начала нормальнее. Теперь, когда она сидела, эти ужасные хрипы прошли.
Я бросился в ванную комнату, выбросил из розового пластикового стаканчика ее зубную щетку и включил холодный кран. Пока в стакан текла вода, я прочитал надпись на аптечном пузырьке. Нембутал. Там оставалось где-то около дюжины капсул, итак, это не попытка самоубийства. По крайней мере, не очевидная. Я высыпал пилюли в унитаз и побежал назад в спальню. Из сидячей позиции, в которой я ее оставил, она теперь сползла вниз, наклонив голову, упершись подбородком себе в грудную кость, дыхание у нее вновь наполнилось рычанием.
Я поставил стакан с водой на ночной столик и на мгновение замер, глядя на одну из фотографий, которые торчали из конверта. На ней, вероятно, была женщина — то, что осталось от волос, было длинным, — но наверняка сказать было тяжело. На месте лица осталось сырое мясо, с дырой в нижней части. Дыра та словно кричала.
Я вновь посадил Сэйди, схватил ее за волосы и оттянул голову назад. Она что-то простонала, что-то похожее на
— Джор’? Что ты 'ут деа'еш, Джор'? Почему мне мокро?
— Проснись. Проснись, Сэйди, — я вновь начал хлопать ее по щекам, но теперь деликатнее, почти лаская. Этого явно не хватало. Глаза вновь начали смыкаться.
— Уходи…
— Ни за что, пока ты не согласишься, чтобы я вызвал «скорую помощь». Тогда ты увидишь свое имя в газетах. Школьному совету это ужас как понравится. Опля.
Я так-сяк сумел сцепить свои руки у нее за спиной и посадил ее на пол. Комбинация собралась, задравшись вверх, а потом вновь расправилась, когда Сэйди упала навзничь на ковер. Веки ее распахнулись, и она вскрикнула от боли, но я поднял ее на ноги. Она качалась назад, все сильнее хлопая меня по лицу.
— 'ди вон! 'ди вон! Джор'!
