– Да, деда, расскажи! Расскажи, расскажи! – затараторила девица. – Пожа-алуйста!
– Давай вечером, ты опоздаешь в школу, да и матери уже пора на работу.
– Вот уж нет, деда. Пока не расскажешь, не уйду! И точка! – скрестив руки на груди, упрямо заявила внучка.
– Пап, ну, правда, до вечера долго ждать… хотя бы в двух словах. Это же недолго.
– Да чего там рассказывать? – старик устало пожал плечами, опустившись на стул. – Сказать по правде, я не люблю вспоминать те страшные дни. Но чем сильнее я хочу забыть о них, тем навязчивее кошмары терзают по ночам. Вот и сегодня я не смог заснуть, когда мне приснился полыхающий закат над одной деревенькой в Псковской области. На какой-то миг мне почудилось, что я вновь очутился внутри застрявшего в болоте танка.
Мать с дочерью слушали затаив дыхание. Да, фронтовик редко делился с ними воспоминаниями и всякий раз делал это с неохотой, словно вытягивая их из себя клещами. Обычно подобные разговоры сводились к одному: в восемнадцать лет пошел на фронт, служил в 328‑м танковом батальоне, был стрелком-радистом. После тяжелого ранения долго лечился в госпитале. «Собственно, и вспоминать‑то нечего», – отмахивался Виктор Сергеевич Чернышёв, или Черныш, как прозвали его сослуживцы за смоляные волосы. Но сегодня привычные отговорки не сработали.
– Дело было в середине декабря 1943 года. Немцы тогда сильно окопались в деревне Смоляково… это деревенька такая в Псковской области. Не знаю, существует ли она сейчас или нет… Никак не удавалось выжить оттуда гадов. Места-то гиблые, кругом болота. И, как назло, погода в том году была слякотная: что ни день, то дождь со снегом. Развезло дороги так, что даже танки проходили по ним с трудом. Красная армия вела ожесточенные бои за каждый клочок той земли. Из шестнадцати танков нашего батальона шесть сгорели, пять были подбиты, а еще четыре потеряли способность двигаться: два – из-за перебитых гусениц, а остальные – из-за разрушенных траков. Заменить их – пустяковое дело в мирное время, так как металлические пальцы, которые скрепляют гусеницы танка, очень просто устроены и напоминают, скорее, длинный гвоздь. Но под постоянным пулеметным и минометным обстрелом справиться с такой задачей было нам не под силу.
– Шестнадцать минус шесть, минус пять, минус четыре, – вслух посчитала девушка, – получается, что остался только один танк?
– Да, – кивнул дед. – Все верно. Остался в батальоне всего один танк – наш. И тот на время боя считался пропавшим без вести.
– То есть? – удивилась дочь. – Это как? Объясни, пожалуйста!
– Все очень просто, – невозмутимо продолжил старик. – Во время боя наш командир принял решение зайти с тыла, прорвав тем самым оборону фашистов. Все бы так и случилось, если бы не болота, окружавшие деревню… будь они неладны… да выпавший ночью снег, припорошивший их.
– Вы застряли?
– Мы не просто застряли. Мы увязли на совесть. Причем в таком месте, где стали легкой мишенью для фрицев. Правда, это только с одной стороны. С другой стороны, наш танк тоже мог хорошо простреливать немецкие позиции. Одно плохо: количество боеприпасов было ограниченно.
– А почему вы не бросили танк под покровом ночи и не ушли к своим? – задала вопрос девушка.
Дед пристально поглядел на нее и только покачал головой.
– Как можно предать своего друга, «живого», хоть и неподвижного, когда он столько раз спасал тебя? Да и не могли мы показать врагу свою слабость: что, мол, так боимся их, что бежим, только пятки сверкают. Нет, мы не могли так поступить. В конце концов, на кону была наша честь. Но и оставаться в танке, который в любой миг могли подбить, неразумно.
– И что же вы сделали?
– Командир и водитель-механик решили разведать местность. Но едва они высунулись из укрытия, как огненный шквал фашистских автоматов обрушился на беззащитные фигуры. Водитель пал мгновенно, сраженный наповал, а лейтенант, скошенный пулями, рухнул на землю, истекая кровью. Сашка, мой верный товарищ, башенный стрелок, воспользовавшись кратким затишьем в этом адском концерте, бросился на помощь командиру, отчаянно пытаясь втащить его обратно в спасительную броню танка. Но немцы вели прицельный огонь, не позволяя даже поднять голову. Увидев сложившуюся ситуацию, я понял, что надобно что-то предпринять. А что? В голове промелькнула лишь одна мысль – обрушить на фрицев шквал ответного огня, ошеломить их, посеять панику и смятение в их рядах. И я, не раздумывая, принялся за дело, открыв ураганный огонь из пулемета. Под прикрытием этого огненного занавеса Сашке все же удалось дотащить командира до наших и доложить о напряженной обстановке. Я же остался в танке один на один с врагом.
– Один? – дочь и мать ахнули. – И никто не пришел на выручку? Но как же ты спасся?