Если бы он знал тогда, что эта встреча станет последней, то не стал бы спорить с матерью. Но в тот миг Семён, темноволосый, неприметный парень, обожавший свою родительницу, был раздосадован. «Ну сколько можно меня опекать и говорить, что мне нужно делать? Да еще и при народе? – кипел он, сидя в переполненном вагоне. – Мама до сих пор считает меня ребенком. А я уже второй год в армии, окончил пулеметную школу недавно. Еду сейчас к месту службы в Тираспольский укрепрайон. Я уже взрослый, черт подери, а она все еще нянчится со мной, словно с несмышленышем».75 Однофамильцы
Материнское сердце не обмануло. Связь с сыном прервалась 22 июня. Стремительный натиск вражеской армии, мучительное неведение, тревожные фронтовые сводки, страх за сына и родных, которых призвали на фронт, – все это терзало душу немолодой женщины.
– Почему от него нет письма? – постоянно изводила она близких одним и тем же вопросом. – Неужели нельзя выделить хотя бы пять минут своего времени, чтобы написать матери, прекрасно зная о моих душевных терзаниях?
– Риночка, не мучь себя, – пытался успокоить ее брат. – Ты же знаешь, что идет война, что в тех местах, где служит Сёма, продолжаются тяжелые бои.
– Ой, не напоминай мне об этом кошмаре! Как такое вообще могло произойти? Мы же подписали пакт о ненападении! – воскликнула она возмущенно. Но в ту же секунду ее некогда красивое лицо покрылось смертельной бледностью. – А вдруг с Сёмочкой что‑то произошло? Вдруг его убили? Может, поэтому он и не пишет? Лили, дорогая, где мои капли? Дай, пожалуйста! Никто обо мне не заботится!
– Достаточно того, что ты сама о себе слишком много думаешь, – буркнул брат и вышел из комнаты. Он до такой степени устал от капризов родственницы, что уже подумывал, не пора ли уехать куда‑нибудь.
«Если армия не удержит рубеж и враг прорвет оборону, нам всем несдобровать, – невеселые думы терзали пожилого мужчину. – Известное дело, как немцы относятся к евреям. Об этом не раз писали в газетах и говорили по радио. Их фюрер не раз грозил миру “очищением” от неугодных – политических врагов и тех, кто не соответствует их расовым представлениям. А то, что творится в Польше, – кровавое подтверждение его слов… Может, бежать? Подальше отсюда, к Киеву, а лучше – еще дальше. Интересно, когда же власти объявят об эвакуации?»
В тот же вечер дядя Авраам высказал терзавшие его мысли, однако в ответ на убедительные доводы он наткнулся на яростный отпор сестры.
– Чтобы я покинула наш дом? – кричала она. – Дом, где мы выросли и где я провела лучшие годы своей жизни? Я должна покинуть место, где похоронены наши родители? Бросить наше кожевенное производство? Покинуть крепкий, уютный дом и двор с цветущим садом? Ты выжил из ума, Авраам?
– Это ты, женщина, поступаешь неразумно! Подумай о детях и племянниках! Что с ними будет, если придут немцы? Или ты забыла, что в графе «национальность» у нас стоит
– Ой, не стоит меня запугивать, не на ту напал, – отмахнулась от него Рина. – По радио сегодня ясно сказали, что мы остановили натиск врага, а скоро и вовсе выбьем фашистов за пределы нашей границы, перейдя в контрнаступление.
Авраам недоверчиво качнул головой. Не то чтобы он сомневался в доблести наших солдат, способных уничтожить любую армию, даже ту, которая за считаные месяцы завоевала почти всю Европу. Но что‑то ему подсказывало: путь к победе будет долог. И не только долог, но и мучительно тяжел.
Вплоть до конца 1943 года, до освобождения Киева, Житомира и близлежащих земель, семья будущего героя оставалась в полном неведении о судьбе Семёна, скромного молодого солдата, совершившего подвиг. Но о нем семейство Гитлер узнает намного позже, а пока… пока им приходилось пожинать плоды слепой веры и упрямства.
Налеты вражеской авиации становились интенсивнее с каждым днем. А вскоре в село, где жила семья будущего героя, вошли немцы. Многие из вчерашних односельчан поспешили присягнуть на верность врагам, надеясь вымолить себе жизнь: кто‑то приютил оккупантов, кто‑то стирал их грязное белье, кто‑то подался в полицаи. Впрочем, не только страх толкал людей на предательство. Многие из тех, кто долгие годы таил обиду на советскую власть, с ликованием встречали захватчиков, поднося им хлеб-соль и свежие цветы. Они доносили на соседей, выдавали связи с партизанами, писали ядовитые анонимки. Каждый выживал, как умел: одни с оружием в руках сражались с врагом, другие продавали ближних за горсть объедков.
– Papiere![17] – потребовал вошедший в дом семьи Гитлер немецкий офицер, один из «цепных псов» нацистской Германии.