– Я знаю, что ты помогаешь русским, точнее, партизанам добывать сведения о работе немцев, о ситуации в городе, о передвижении армии, об эшелонах с пленными. Знаю, что все проведенные диверсии организовали не только партизаны. Сами по себе они ничего не могли бы сделать. Им кто‑то помогал и продолжает помогать. И «кто‑то» – это ты! В комендатуре давно ищут русского агента. Им и в голову не могло прийти, что правая рука герра Вюффеля и есть тайный осведомитель.
У девушки подкосились ноги, она пошатнулась, но, собрав волю в кулак, вырвала свои руки и, устремив взгляд прямо в глаза немецкому офицеру, гордо произнесла:
– Да, ты прав. Я веду подрывную работу с первых дней работы в комендатуре, помогая своей группе. Ради ценных сведений я терплю унижения и оскорбления от соседей, близких, друзей, родной матери, не смея при этом рассказать им всю правду. Благодаря мне многие жители этого города спаслись. Под откос идут поезда, уничтожаются огневые точки, горят склады с горючим, взрываются мосты. – Все это моя заслуга и заслуга моего отряда, в котором я состою.
Девушка замолчала и с вызовом уставилась на офицера, который смотрел на юную героиню с восторгом.
– Что ж, – не дождавшись ответа, продолжила девушка, – теперь ты знаешь все. Можешь арестовать меня прямо здесь. Но предупреждаю, я все равно ничего не скажу. Можете пытать меня, можете расстрелять, мне безразлично, что со мной будет. Я не боюсь вас.
– Мой нежный цветочек, – вновь взяв девушку за руки, произнес Адам, – ты не представляешь, КАК я горжусь тобой и КАК восхищаюсь. Я даже не мог предположить, что в столь хрупком теле бьется львиное сердце.
– Ты… сдашь меня? – тихо спросила Маша.
Отто покачал головой.
– Но почему? Ты же…
– Ты считаешь, что я сдам тебя потому, что я немец? Потому что оккупант? – усмехнулся завскладом. – Да если бы я захотел, то тебя давно бы уже схватили. То, что ты работаешь на русских, я понял с того времени, как мы начали встречаться. Я… – Отто на секунду заколебался, но потом продолжил уверенно: – Я люблю тебя, Маша. Очень люблю. Полюбил с первой минуты, как увидел тебя в комендатуре. Это было… словно какой‑то взрыв. Когда ты ответила взаимностью, я начал ревновать тебя ко всем… именно поэтому и начал следить за тобой. Прости.
– Ты? Ты следил за мной? – Мария оттолкнула его, побледнев. – Как ты мог? Это так низко! Это… подло, в конце концов!
– Я знаю, – подтвердил Адам, – но я потерял голову. Потерял ее настолько, что совершенно забыл, что в Германии меня ждут жена и дочка.
– Так ты… женат? – девушка глубоко вздохнула и опустила голову.
Маше было горько осознавать, что любимый человек принадлежит, увы, не ей, что наступит время и им придется расстаться. Навсегда.
– Я знаю, о чем ты думаешь, – подойдя к возлюбленной, молвил Отто. – Но ты можешь быть спокойной: я сделал свой выбор.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – отрешенно ответила Маша, не смея поднять глаза.
– Ты можешь полностью рассчитывать на меня. Я буду помогать тебе во всем: мы начнем собирать сведения вместе. У меня больше возможностей, так скажем.
Девушка недоуменно поглядела на немца, не поверив ему. «Как? Он предаст своих? Он станет заниматься шпионажем ради меня? – спрашивала она саму себя. – Но правда ли это? Или это хитрый способ втереться в доверие, чтобы потом выследить наш отряд?»
– Я вижу по глазам, что ты сомневаешься в моей искренности, – произнес офицер.
Засунув руки в карманы, он неспешно прошелся туда и обратно. Вернувшись, Отто продолжил:
– Понимаю. Я тоже с трудом принял бы на веру свои слова, будь я на твоем месте. Но клянусь тебе, не все немцы плохие. Когда я был мальчиком, то вместе с отцом участвовал в революционных волнениях, организованных Коммунистической партией Германии.
– Твой отец был коммунистом?
– Нет, но он всегда сочувствовал Советам.
– Тогда почему ты пошел в армию? Почему стал сражаться на стороне убийц мирных граждан?
– Некоторые, вроде меня, пошли в армию потому, что им не оставили выбора. Но мы ненавидим фашизм. Мы презираем тех, кто ратует за расовое превосходство. Но, как и многие другие, я просто не мог избежать мобилизации. В противном случае меня ждал бы концлагерь. Именно поэтому я здесь.
– То есть ты…
– Я хочу помочь твоей стране выиграть войну. Я хочу помочь тебе и твоим товарищам победить фашизм. Я хочу строить, а не разрушать. Я хочу остаться с тобой в СССР. Я хочу иметь детей и растить их с тобой. Я хочу подарить им мир и радость.
Маша подняла лицо и уставилась на раскрасневшегося Адама. Его пламенная речь, глаза, горящие лихорадочным блеском, волнение, столь нехарактерное для всегда сдержанного и уравновешенного немца, произвели на нее неизгладимое впечатление.
Сидя под старым кленом, они еще долго разговаривали, любуясь закатом. Не страшась чужих ушей, влюбленные говорили обо всем без утайки, раскрывая друг другу сердца. Словно не шла война, словно вокруг не умирали люди. Маша и Отто жили этим мигом, жили настоящим.