– Ох, трещотки… чесать языками горазды, – прикрикнул старик в замызганной одежде. Он был одним из осведомителей отряда и знал, чем занимается Мария, поэтому слушать лживые наветы баб не мог. – Ну, чаво на девчонку набросились. Многие офицеры живут в домах, и хозяйки готовят им обед. И чё? Ты вон сама обстирываешь несколько персоналий фашистских… чтоб они горели в аду. Не прав я? А после стирки тебе платят хлебом да маслом. А судя по тому, что ты тутава стоишь, еще и деньжатами приплачивают. Так что язык‑то прикуси. Да и вам, сороки, советую помалкивать. Чай, у самих рыльце в пушку.
– Ой, не надо нас стыдить, старый хрыч, – окрысилась на него одна из недовольных женщин. – Я-то вот чуни делаю… работаю в холодном помещении, потому что дров нет, чтобы топить буржуйку каждый день. Иногда руки так мерзнут, что пальцы не разогнешь. А про ноги так я вообще молчу. Как до дома добираюсь, сама не знаю. Так что нечего взывать к моей совести и рот мне затыкать.
Бросив на неопрятного мужика сердитые взгляды, женщины понизили голос и опять зашушукали:
– А недавно… мне Манька рассказывала, видели ее в буфете… с каким‑то немецким офицером. Он вроде как завхоз в комендатуре. Высокий такой, глаза словно лед.
– Ага-ага… я тоже видала их, – подтвердила вторая. – Еще за ручку шли… ух, бесстыдница. Он то и дело на нее поглядывал, а она-то все глазки ему строила.
– Развратница!
– Изменница!
– Немецкая шлюха!
– А ну, куры, чего квохчете? – прикрикнул на них расхаживающий вдоль очереди с наглым видом полицай Митрич, неизменно одетый в синюю бекешу со смушками. – Чего горло дерете? Покоя от вас нет.
– Да мы ничаво, Митрич, ничаво, – отозвалась притихшая старуха. – Мы о своем, о бабьем.
– Да знамо дело, – крякнул полицай, сплюнув. – Все языками чешете… Машку, небось, опять обговариваете? Эх, хороша дiвка, хоть и тоща, как по мне. Но глазища… Ух!
Он причмокнул губами от наслаждения.
– Угадал, соколик, – ответил за молчавших женщин старик. – О ней судачили бабоньки. Все косточки перемыли.
– Эт вы зря, – достав из кармана семечки, начал Митрич. – Уж больно ее цінує наш комендант. В обиду никому не дает… Ви ж не в курсі? Ой, що було… Начальник‑то наш, Иванко, око на неї поклав… а она ни в какую, упирається, так герр Вюффель особисто поговорил с Зинько. Не знаю, що сказал, но после того разговора той стороною обходить дівчину, очі от неї воротит. А та тільки рада… Так что, курки, якщо жизня дорога, то молчите. Скажите спасибо, що поки немає наказу вас трогать. А як що… я перший за вас возьмусь. Пам’ятайте!
Отойдя в сторону, полицай медленно зашагал в сторону полицейской управы. А между тем Маша, не раз замечавшая косые взгляды и слышавшая шушуканье за спиной, продолжала идти вдоль улицы, ведущей к лесу. И никто из осуждавших ее женщин и не догадывался, какой опасный груз, прикрытый для конспирации русско-немецким словарем, несла та в сумке.
– Ты принесла динамит? – осведомился одетый в потертую фуфайку парнишка, поджидавший Марию в кустах неподалеку от тропы, ведущей в чащу.
– Да, – протягивая сумку, ответила та. – Под книгой лежит. Больше не смогла принести, опасно, заподозрить могут… Только давай быстрее выгружай, как бы меня не хватились.
– Я щас, мигом, – засуетился мальчишка лет четырнадцати, вытаскивая из сумки опасный груз. – Еще что‑то есть?
– Есть, Степан, а как без этого? – она достала из-за пазухи несколько бумаг. – Тут расположение новых блокпостов в городе, списки угоняемых с датой и временем отправки эшелонов с пленными в Германию.
– Спасибо, Маша, я все передам товарищу Синегубову, а тот – товарищу Морозову, – убирая листы под фуфайку, отозвался Стёпка, с уважением посмотрев на девушку.
Глядя на юную партизанку, работающую в немецком логове, он поражался ее хладнокровию и невозмутимости. «Неужели ей не бывает страшно? – не раз задавал он себе вопрос. – Она же такая… нежная, хрупкая. Каково ей там?»
– Да, кстати, командир просил передать, чтобы ты без особой надобности не рисковала собой. Нам очень важно иметь своего агента там, – он бросил взгляд на видневшийся вдали город.
– Поняла, – улыбнулась она. – Не волнуйся,
– Ну, тогда ладно. Хотя, считаю, необходимо действовать крайне осторожно и залечь на дно на пару-тройку недель.
– С одной стороны, ты прав. Мое постоянное отсутствие могут заметить. Но, с другой стороны, вдруг появятся срочные донесения? Как тогда быть? Надо что‑то придумать…
Замолчав, она призадумалась, отчаянно перебирая в уме разнообразные варианты. «Нужно отыскать такое укромное убежище… место, где я смогла бы оставлять информацию отряду, а Стёпка – забирать, оставаясь незамеченным, – размышляла она. – Но где? Куда в нашем городе можно свободно ходить, не вызвав подозрений?» И в тот же миг надежда озарила ее лицо.