– Ну… она хоть кого‑то воспитала, в отличие от тебя, ты же у нас пустышка, так что сиди и молчи… Тут другое… Слыхала я, что в городе партизаны появились. Помните, как в прошлом месяце три зенитки взорвались? А склад сена? Ходят слухи, это их рук дело. А еще они поезд под откос пустили с пленными. Говорят, немцы уж больно осерчали. Проверку устроили, пытаются засланного казачка найти.
– Понятно, почему фашисты за голову партизана готовы сто рублев платить, – хмыкнула Зинка, – да только кто их выдаст?
– Ну, не знаю, не знаю… за укрывательство смертная казнь полагается, – задумчиво ответила Марфа, покосившись на проходившего мимо начальника полиции в сопровождении Митрича. – Была бы у меня информация, тотчас же пошла бы в комендатуру, ну или на худой конец в полицейскую управу. И другим советую. Чего ради головой рисковать? Лично у меня жизнь одна, и я не готова лезть на рожон.
– Да как же так? – возмутилась старуха, пристально поглядев на соседку. – Они же ради нас рискуют. Наши сыны, мужья воюют на фронте. Все во имя нашей победы, а ты… Непутевая ты баба, гнилая. Как осуждать кого‑то, так ты первая. А как помочь… Вот не зря на тебе Ванька Зинько отказался жениться. Как чувствовал, что худой ты человек.
Женщина одарила ее взглядом, прожигающим насквозь. Слова пожилой женщины задели Марфу. Бывшая невеста болезненно воспринимала всякое упоминание о несостоявшейся свадьбе.
– Ой, не стыди, Дарья Ивановна. Воззвать к моей совести у тебя не получится. Не на ту напала. А не нравится, что я говорю, так и не слушай. Какое мне дело до тебя и до мнения других?
Женщины еще долго пререкались, устраивая словесные перепалки. Они обрушивали свой гнев на немецкий приказ, требующий сдачи шерсти, молока и прочих жизненно необходимых припасов, которых не хватало для выживания голодных горожан. Не обошли вниманием и тех, кто соглашался работать на фашистов в обмен на еду, вспоминали близких, сражающихся на фронте, злословили о соседях. Но, само собой, больше всех доставалось Марии Васильевой.
Так прошло несколько месяцев. Наступившая весна вдохнула жизнь в город. Люди, влачившие жалкое существование на скудном пайке и мерзлой картошке, которую удавалось иногда накопать на поле, могли теперь на какое‑то время забыть о голоде. Жители деревень привозили к рынку молоко, яйца, сало, зерно – дары земли, обещавшие временное облегчение. С разрешения коменданта местным позволили разбивать огороды в районе Лавочкина леса. Для обработки земли немцы даже давали лошадей, строго требуя их возврата в чистом виде к указанному времени.
Все это время Маша продолжала вести подпольную работу, выуживая секретные сведения. Рискуя жизнью, она спасала невинных от неминуемой гибели, доказывая ошибочность ареста. Через мальчишек, купающих лошадей в реке Сейм после огородных трудов, девушка посылала грязному скитальцу – связному информацию о планируемых облавах для отправки в Германию, о передвижении войск, о прибытии поездов с провизией и многом другом.
Ее подрывная деятельность оставалась тайной, и никто не подозревал переводчицу. Ну, почти никто…
– Что ты тут делаешь? – поинтересовался Адам у возлюбленной, когда та, спустившись с дерева, оправляла немецкую форму.
– Я… я…
Мария растерялась и не сразу сообразила, что ответить.
– Да вот, хотела вспомнить молодость, – наконец-то отозвалась та, бросив настороженный взгляд на офицера. – В детстве я часто приходила сюда, забиралась на дерево и глядела вдаль. Тут красиво, очень красиво.
– Да, не спорю, вид отсюда открывается хороший, – оглядываясь по сторонам, согласился немец. – Великолепный вид: и город, и река словно на ладони. Но все же? Чем ты тут занималась
В воздухе повисла напряженная тишина. «Неужели он следил за мной? – у Марии заколотилось сердце. – А вдруг его подослали специально? Что, если комендант шпионит за мной? Как я могла быть такой неосторожной, развесив уши? “Meine zarte Blume”[22]. Какая же я глупая! Из-за меня все может сорваться! Ах, какая я растяпа…»
Молодой офицер продолжал пристально глядеть на светлоглазую русскую красавицу с двумя длинными косами, спадающими по плечам. Наконец он взял ее за руки и тихо произнес:
– Я знаю все. Знаю, чем ты занимаешься.
– Ч-что?! – Мария попыталась вырваться, но Отто, крепко сжав ее руки, не отпускал.
Кровь отхлынула с лица девушки. Осознание обрушилось на нее словно ледяная лавина: западня захлопнулась. Тайное стало явным – нити подрывной деятельности, связи с партизанами… все всплывет на поверхность. Но это меркло перед главным кошмаром. Мысль, словно раскаленное клеймо, прожигала ее изнутри: товарищу Синегубову и его отряду уже не помочь, не предостеречь от нависшей угрозы. Эта беспомощность жгла больнее страха разоблачения.
– И… ч-что… ты… знаешь? – медленно произнесла Маша, пытаясь взять себя в руки.