– Придумала! На окраине города растет большой раскидистый клен… ну, ты наверняка видел его, рядом с горой Ивана Рыльского. Мы с подружками часто сидели там до войны, любовалась рекой… Там вид… просто потрясающий, особенно на закате. Эх, какое было замечательное время… – грустно добавила она.
– А, ну да, видел я его, – подтвердил парнишка после непродолжительного молчания. – И что?
– Так вот… в нем есть дупло… ты найдешь его, не ошибешься. Мы прятали в нем секретики. Только не смейся! Пожалуйста, – заметив улыбку партизана, попросила Маша. – Девчонками же совсем были. Война изменила всех сильно. Люди ожесточились, очерствели, стали подозрительными.
– Представляю, как тебе достается, – с сочувствием заметил Степан. – Тебе, наверно, трудно жить в городе.
Маша лишь вздохнула в ответ. Она не желала делиться тем, как к ней относились местные жители, особенно близкие и друзья, которые открыто ненавидели ее, поливая «перебежчицу» грязью, а некоторые и вовсе плевали вслед. Да что говорить, если самый близкий человек, испытывая неприязнь к дочери, постоянно упрекал ее и грозился выгнать из дома…
Отношение местных резко ухудшилось, когда горожане заметили Марию, прогуливающуюся под руку с немецким офицером, обер-лейтенантом Отто Адамом, заведующим оружейным складом. После этого поступка ее возненавидела даже родная мать.
– У меня больше нет дочери, – сердито заявила Елизавета Николаевна пришедшей с работы Маше. – Живи как хочешь и с кем хочешь, но ко мне больше не подходи. Я запрещаю тебе заговаривать со мной. Поняла? И деньги свои грязные забери, не нужны они мне вовсе. Ты умерла для меня!
– Но, мама, все не так, как ты думаешь. Выслушай меня!
– И-и-и… не желаю ничего слушать. Ты опозорила семью! Представь, что бы отец сказал? А дед? Он же коммунистом был… Хорошо, что он не дожил до этих дней. Какой стыд! Спутаться с нашим врагом! С убийцей!
Не смея никому рассказать правду, девушка жила под тяжким грузом переживаний. И лишь один человек, тот самый начальник оружейного склада, к которому она неожиданно прониклась нежным чувством, скрашивал иногда ее одиночество.
– Мне пора, – заторопилась Маша. – Не знаю, когда еще свидимся, но надеюсь, что скоро. Береги себя!
– Ты тоже, – проговорил Степан и, прихватив динамит, скрылся в чаще леса.
Поглядев ему на прощание, Маша поспешила в город.
– Где ты была? – сурово произнес комендант по-немецки. – Ты отпросилась всего на час, но тебя не было почти три.
– Мама сильно заболела, жуткий кашель, – как можно спокойнее проговорила переводчица, глядя прямо в глаза мужчине, сидевшему за столом, – пришлось идти к тете за редькой и медом в Будки. Дорога неблизкая, да и погода не летняя.
– Ты говоришь: редька? Это овощ? – вопросительно поглядел на нее тот. – И она помогает?
– Да, редька с медом. Она помогает при болезнях.
– Петер, ты слышать о… редка… ваш овощ? – по-русски спросил заместителя гауптман.
– А-то как же. Она хороша от простуды… Особенно с медовухой, – хохотнул господин Самойлов, толстый человек с маслеными губами.
– Хорошо, – бросив на Петра суровый взгляд, проговорил немец, – иди, приступай к работе, но больше не уходи надолго. Я запрещаю. Пусть твоя тетка сама лечит твою мать. А ты нужна мне тут. Понятно?
– Да, герр Вюффель. Простите меня, пожалуйста, я больше не буду.
Обстановка в городе ухудшалась с каждым днем. Немцы, принимая жестокие меры, постепенно закручивали гайки. А вышедший в начале ноября 1941 года приказ немецкого командования и вовсе показал истинное лицо захватчиков.
– Нет, вы слыхали, – произнесла недовольно Марфа, стоявшая в окружении таких же возмущенных соседок, – что еще удумали эти ироды? Все партийные и советские работники должны зарегистрироваться в комендатуре! А о тех, кто скрывает их, обязаны донести немцам. За сокрытие, между прочим, смертная казнь. Каково?
– А чего их регистрировать? Небось, Машка уже давно обо всех доложила и всех выдала. Она ж комсомолкой была, много кого знала, – фыркнула продавщица Зина. – Недаром на другой день на рассвете облава была. Человек тридцать в лесу расстреляли. Сама видела, как полицаи вели колонну по улице. А до этого Зинько лично допрашивал каждого.
– Ох уж и мерзкая она тварь… Эй, Лизавета! – окликнула Марфа, завидев мать Марии. – О твоей потаскухе говорим. Слыхала я, что замуж вроде как собирается за немца? Ну-ну… совет да любовь!
– Отстаньте от меня, – огрызнулась Елизавета Николаевна, сжав кулаки добела, – нет у меня дочери. Умерла она для меня.
– Да ладно, оставьте их в покое, – отмахнулась сухая старушка, понизив голос. – Мать за дочь не в ответе. Лизка и так сама не своя уж который день.
– Так сама такую дрянь воспитала, – попыталась возразить Марфа. – Вечно с Василием потакали ей во всем, все разрешали. Вот и выросла змея-змеею.